И вот замечаю, что юных девушек не допускают к церемонии прощания, будь то даже близкими родственницами умершего. Девушки в возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет — в списке потенциальных невест Смотрителя, и пока на них не падет жребий или они не выйдут из этого возраста, их максимально ограждают от всего, что составляет человеческую жизнь. Они не принимают участие в праздниках, или, как сейчас, в траурных церемониях, им не разрешено гулять в сопровождении молодых людей, если это не родич. Их не берут ни на ярмарки, ни на представления бродячих актеров, ни в поездки.

Им разрешено лишь пребывать дома или общаться с самыми близкими подругами во дворе. Такое впечатление, что их сразу готовят к затворнической жизни на моем острове. В принципе, вполне оправданные правила: чем меньшего лишаешься, тем проще свыкнуться с новой участью. Вот только вопрос: а откуда люди знают о том, что я на острове один? Они ведь никогда не осмеливаются направлять свои корабли в сторону моих владений. Или они просто выполняют заведенные много веков назад традиции, не вдумываясь в их смысл?

Странный мир, так упорно цепляющийся за ритуалы и верования. Впрочем, разве он хуже, чем тот, который я покинул. Религиозных фанатиков хватало и там, но еще люди гибли от цунами, пожаров и землетрясений. Здесь же смерть чаще всего — лишь закономерное завершение долгой и достойной жизни, не считая, конечно, пограничья, наполненного безжалостными кочевниками, которые убивают ради добычи.

Еще замечаю, что у ритуального костра собирается все селение, но потом, скорбеть за закрытыми ставнями, уходит лишь семья, никаких застолий. Четкие границы — в семье, в селении, в государстве. Да, между землями, разделенными между смотрителями, неплохо налажены торговые связи, но вот сниматься с места и переезжать в поисках лучшей доли или просто путешествовать мало, кому приходит в голову, а если и приходит, то, как правило, в пределах одного государства. Интересно, может, люди считают, что я могу покарать их, посчитав переезд под покровительство Терры или Игниса предательством? Про Акве я не говорю, ибо наши владения разделяет океан или весь материк, тут надо быть совсем отчаянным, чтобы забираться так далеко. И запреты не понадобятся, хватит и здравомыслия!

А еще с умершего обязательно снимают украшения. От мужчины амулет переходит к старшему наследнику, а вот женские — уносят в храм. Храм вообще — женская территория, и даже я, невидимый, не решаюсь подняться на его ступени, чтобы понять, как же проходит служение Сомнии. Поэтому я возвращаюсь на берег, где еще тлеют угли ритуального костра, и долго сижу один, понимая, что где-то в другом селении мне готовят нареченную. Вечный круговорот: жизнь и смерть, прощание и встреча. Кажется, я, наконец, понимаю, что привело меня сюда. Сегодня и я переживаю символическую смерть: не будет больше Мико, случайного гостя этого мира, который воспринимает происходящее, как игру, а смотрителей — как союзников в этой игре. Появится Мико, в чьих руках — не судьба мира, который так велик, что неподвластен осознанию, а судьба человеческого существа. Здесь, на побережье, я могу отмахнуться от всего, что увижу, ведь здесь я бессилен. Но там, на острове, меня ждет жизнь с женщиной, которой отныне суждено называть меня мужем. И, как бы я ни ждал встречи, сейчас понимаю, что к ответственности за другого человека, что бы она в себя ни включала, я совершенно, катастрофически не готов!

Глава 7

НИРА

Несколько дней я заставляю себя вставать по утрам, ходить на службу, заниматься делами. Домой прихожу только отоспаться, избегая разговоров с мамой. Она, кажется, лишь рада, что я больше не уговариваю ее на изучение чужого языка. И каждую минуту жду неотвратимой беды, хотя все самое страшное уже случилось. Чтобы успокоиться, ухожу на побережье или в горы. Брожу бесцельно, но, спохватившись, рву остроснник, и польза, и оправдание моему отсутствию. Потом, набив колючей травой суму, усаживаюсь и долго смотрю туда, где всегда из ущелья появлялся караван. Наша давняя традиция: я караулила отца, чтобы добежать, прижаться к его заросшей щеке, получить заветный подарок, послушать диковинный рассказ о странствиях.

В селении все тихо, хотя напряжение растет, ведь срок выходит, а никто не вернулся. Я всматриваюсь, отчаянно надеясь, что ошиблась, что караван придет, что не было Габи и золотых нитей на залитом кровью алтаре. И вот, в один из дней на фоне темного каменного зева выступают светлые фигуры всадников. Я вскакиваю и уже готова закричать, но понимаю, что их всего четверо, и нет навьюченных тюков с товарами на спинах лошадей, и блестят на солнце не мечи караванщиков, а копья стражи. Четверых она забрала, и никто не вернулся, сказал мне сторож. Вот и вернулись. Те, кто мчится быстрее ветра и несет сейчас старейшинам новости. Какие?

Я спешу в селение. На площади уже собирается толпа, никто еще ничего не знает, но людей уже охватывает тревога, слышны причитания женщин, отчаянный рев детей, сердитые окрики старцев. Лишь мужчины, как обычно, сдержанны и суровы. Толпа волнуется, и вот, наконец, на площадь выступает вождь. Борода его трясется, он то и дело поглаживает ее руками, успокаивая, как успокаивают домашних питомцев. Сейчас это не величавый муж, а растерянный поникший старик. Он начинает говорить, и я уже знаю, что услышу, поэтому смотрю не на него, а на людей. Каково им будет сейчас? И перевесит ли их горе вечную смиренность перед стихиями, которую так презирал отец? Старейшина выкрикивает слово за словом, и в толпе нарастает ропот.

— Но как же видение? — выкрикивает кто-то. — Сомния благословила поход!

Только сейчас я понимаю, что жрицы на площади нет, хотя обычно она, важная и торжественная, стоит рядом с вождем. Люди ахают, а потом начинаются новые выкрики, гневные, отчаянные, слезные. Уже не слушая увещевания, толпа устремляется к храму. Меня со всех сторон подталкивают, выбраться невозможно, и потому я спешу вместе со всеми. Я тоже хочу знать, что ответит жрица, и готова нарушить тягостное молчание обо всех ее возможных злодеяниях. Сейчас, увлекаемая разъяренной толпой, чувствую себя смелой. Я не одна желаю познать истину.