Зар налил густого кофе, отхлебнул. Все не так, даже кофе безвкусный. Зар намазал гренку маслом, откусил и стал угрюмо жевать.

Он думал о героях.

Герои – не вымысел, они существуют, и – мало того – в эту самую минуту они совершают подвиги!

Что за блажь! Тупо сидишь в квартире, жуешь завтрак, а часы отбивают начало нового этапа в жизни путешественников, скалолазов, гонщиков и прочих любителей экстрима. У них – романтика, а у тебя – непролазные будни.

Зар поглядел в окно. Почему такая несправедливость? Впереди у этих счастливчиков – приключения и непокоренные вершины, а у тебя – все обстряпано и предрешено: дом, работа, выходной. И весь твой экстрим увяз в драгоценном льготном стаже. Очередная галочка в документах – лучшее, что тебя ждет! Вот здорово-то!

Серое октябрьское небо светлело. Пробуждались дома напротив. В одном из окон торчала, покачиваясь, чья-то башка, – кто-то там, видно, тоже завтракал. Неожиданно эта малозначительная деталь вызвала новый прилив раздражения. Захотелось грохнуть кулаком по столу, да так, чтобы посуда подпрыгнула. Если бы не мать, он так и сделал бы. Да что толку беситься?

Надо разобраться, что не так. Чем плоха работа бойца пожарной части? Геройства вроде как достаточно: как ни крути, профессия пожарного – в десятке самых опасных. Было и чувство гордости, когда выносил из огня зареванную малявку, мамаше передавал… Только рутинное оно какое-то, геройство это. Риск есть, но слишком уж он предсказуем, что ли, а это не то. Совсем не то, что нужно! Сколько бы в ней ни было плюсов, драйва никакого: большую часть времени сидишь в четырех стенах. Плановые занятия, дежурка, затертая столешница, болтовня… А текущий ремонт оборудования, походы в спортзал… Пока все в нарды режутся, пытаешься себя черт знает чем занять. За все время только три или четыре пожара и было.

«Время не ждет», – говаривал боевой друг Борька. А ведь Зар с Борькой по характеру – как две капли воды.

– Завернула тебе бутерброды с паштетом, колбасой и сыром. – Мать держится за круглый живот. От затаенной улыбки на щеках проступают ямочки. – Да чего ты молчишь-то? Назар!

Эх, хорошая ты, мама, добрая, единственная на свете. Но твоя каждодневная забота эту хандру только усиливает.

По-нормальному надо бы их с Иваном наедине оставить. Пускай себе новую семью строят, Мишку рожают. В общежитии комната освободилась. Хоть сейчас туда перебирайся. Только сдерживает что-то. Словно переезд в общагу поставит жирную точку на том будущем, которое призраком маячит в воображении.

Зар откусывает пол-гренки, топит ее в большом глотке кофе.

Чтобы изменить житье-бытье, надо разобраться, чего ты на самом деле хочешь. Не мешало бы к Борьке в Москву смотаться, посоветоваться. По телефону – не то. Пожить бы у него денька три, пивка попить, старое помянуть. Борька наверняка что-нибудь толковое присоветует. Он – настоящий друг. Немало вместе пережили. Как-то просидели три месяца на блокпосте под Хасавюртом без единого выстрела. Зубами от напряжения скрежетали. Спасло сильное желание выжить. Да еще вера в окончательную победу.

Борька – безногий. Таким он с войны вернулся. Ему особая судьба уготована. Была у него своя трудность (другие бедой назвали бы, но для реального мужика вернее сказать: трудность), и Борька с ней отменно справился. Поступил в вуз, занят в общественной организации, работа есть. По горам ему не лазить, но и годы прожитые Борька не станет на бумаге складывать, льготы высчитывать. А ты, мужик здоровенный, а раскисаешь? Тьфу!

Мать присела на край стула. Не поднимая на нее взгляда, Зар принялся усердно намазывать гренку.

– А мне сон снился, – вспомнила вдруг мать. – Символический. Слышишь?

– Угу, – отозвался Зар.

– Интересный такой сон. Хотя и кошмарный. Какое-то чудо-юдо пакостное ко мне прицепилось. Мужик – не мужик. Здоровенный, черный, а вместо лица – пятно. Представляешь?

Матери после того, как забеременела, то и дело снятся «интересные, кошмарные» сны.

– Представь себе, – продолжала она. – Это чудо-юдо поганое Мишку маленького хотело забрать. Прям как в ужастике каком. – Мать бережно погладила живот. – Так я знаешь что? Решила драться с ним, с этим чудом-юдом. Да только под рукой ничего нет. Ну, не полезу же я с кулаками на огроменного мужика! Ни сбежать не могу, ни отвернуться: а вдруг, думаю, он сзади набросится? Тогда стала заговаривать его: зачем, мол, тебе ребеночек, он еще не родился даже. А сама себе потихонечку назад отступаю.

– Ну, и? – Зар размазал по куску гренки креветочное масло. Оно начало таять, стало похожим на краску, подошедшую олифой.

– А поганец меня не слушает. Он сам хитрый. Говорит: дай ребенка, я знаю, что с ним делать. Я ему: не дам. А он: нет, дашь. И наступает. И вдруг на всю стену дверь распахивается, и парнишка молодой выходит. Светловолосый такой, чем-то на тебя похожий, но вроде как и не ты… За ним яркий свет. Парень руки к небу. Вижу, в одной то ли меч, то ли сабля, а в другой… – Она прервалась, посмотрела на Зара большими, удивленными глазами, такими же голубыми, как у него самого.

– Что в другой-то?

– А в другой… книга.

– Не… – покачал головой Зар. – Это точно не я был.

Такие сны мать всегда символическими называет. Всякий раз в деталях пересказывает. Если тут же не дать убедительное опровержение, потом аргументами замучает.

– Сон-то добрый, – уверенно заключила мать. – Чудо-юдо удрало. Стало быть, добро победило. Только вот свет меня смущает, такое яркий был, как от… сильного пожара.

Мать задумалась на минуту, а потом вдруг переменила тему.