— Нагнись, горилла, — сказала я. Без этого я бы не дотянулась, даже со ступенькой.

— Мне нравится это прозвище, звучит мужественно, — его голос донесся до меня приглушенно, из-под ткани.

Я легонько ткнула его под ребра и помогла.

— Ну и котелок у тебя… — я не удержалась от смеха, отвешивая ему очередной сомнительный комплимент. Странно, что он не обижался. Напротив, мое поведение его явно забавляло.

Как только мне удалось натянуть на него футболку, его руки тут же принялись щекотать меня подмышками.

— Прошу, не надо! Я терпеть не могу щекотку! — закричала я, пытаясь вырваться. Он был слишком крупным, слишком мощным. Я могла бы его пнуть, но, учитывая его состояние, это было бы совсем не мило.

— Сейчас посмотрим, будешь ли ты еще надо мной подшучивать.

Он поднял меня так, будто я ничего не весила, и подмял под себя.

Мир на мгновение замер.

Сердце колотилось, в животе всё скрутило, а его губы были так близко — в считанных сантиметрах от поцелуя, который я всей душой хотела ему подарить.

И, поскольку я «везучая», именно в этот момент я почувствовала давление внизу живота.

— Можешь отодвинуться, пожалуйста… — я почувствовала, как заливаюсь краской.

— Что случилось? — он вдохнул мой запах, коснувшись носом шеи. Дрожь возбуждения смешалась с чувствами, которые и так бурлили во мне. — Я тебя возбуждаю?

Да.

Нет.

То есть да, но прямо сейчас…

— Мне нужно в туалет.

Он уже готов был расхохотаться, когда дверь палаты резко распахнулась. Томас и профессор Макларен — он же Эзра Джексон для своих — вошли уверенной походкой.

Второй поприветствовал меня поцелуем в щеку. Первый же остался на пороге… нахмуренный. Взгляд холодный, мрачный, невыразительный. Он смотрел на меня… потом на Тревора… потом снова на меня… и снова на Тревора.

Почти два месяца разлуки — это долго, и, увидев его снова, я поняла, что внутри всё было спокойно только потому, что мне удавалось его избегать.

Ураган вернулся в мою голову. В мои внутренности… в мои вены… он сметал всё, что не было им… оставалась лишь пустота. Жалкая горстка пепла от раздавленной сигареты.

— Как ты, Тревор? Я пришел поблагодарить тебя за то, что ты ничего не сказал отцу. Ты поступил мудро и поставил дела выше подростковых разборок, это делает тебе честь. И второе, — он прервался на мгновение, чтобы взглянуть на Томаса. — Мой сын пришел извиниться. Скоро мы будем работать вместе. Я и твой отец оставим вам огромную империю, и вы должны уметь ею управлять. Верно, Томас?

Томас на отца даже не смотрел. Он продолжал сверлить меня взглядом пугающей ледяной силы.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он.

И я заледенела. Мне хватило одного его тона, чтобы сломаться.

— Я там, где и должна быть. Я выбрала… остаться здесь, — слова вылетели из моего рта прежде, чем я успела осознать их.

Томас сжал кулаки и выругался вполголоса.

— Что, черт возьми, значит «выбрала остаться здесь», а? — в несколько шагов он оказался передо мной. Он схватил меня за запястье, оттаскивая от Тревора.

Мои колени были готовы подогнуться. Но я не могла этого допустить. Я стояла, стараясь не дрожать.

— Томас… я выбрала его.

Я стояла спиной к больному, но знала, что он наблюдает. То, что я сказала, было не чем иным, как подтверждением. Возможно, тем самым, в котором он тоже нуждался.

Между нами еще ничего не было, но клянусь… эти два месяца были… идеальными, несмотря на обстоятельства.

Томас отпустил мое запястье. Я увидела, как в его глазах поднимается цунами. Увидела, как дотла сгорает лес. Увидела, как мое сердце разбивается от одной мысли, что я принадлежу кому-то, кроме него. Я знала, что разбила его. У этой проклятой… неправильной… чудовищной души было только одно слабое место: я.

С тяжелым вздохом и напряженной челюстью он повернулся к Тревору.

— Извини, Тревор… надеюсь, между нами всё улажено. Но она моя, и ты это знаешь.

— Томас, помнишь, что сказал твой отец? — Тревор посмотрел на отца и сына и продолжил: — Если завтра она тебя не захочет, ты это примешь, и она будет свободна. Очевидно.

— Да… я помню. Но она хочет меня, верно, Джун?

Мое сердце было готово разбиться еще раз.

Но я не сдалась.

Не могла.