Её сердце не выбирает: оно горит. Для двух мужчин.
Две одержимости. Два приговора.
Томас — буря.
Инстинкт, ярость, обладание.
Он любит, как ведут войну: без передышки, без правил.
С ним каждый вдох — риск… и зависимость, которая пожирает.
Тревор — медленный яд.
Тихий, расчётливый, неизбежный.
Он не ломает тебя — он проникает внутрь, изучает, забирает тебя по частям.
Пока ты уже не понимаешь, где заканчиваешься ты и где начинается он.
Джун — между ними.
Не сломлена. Не в сомнениях.
Холодно осознаёт.
Она хочет их обоих. Чувствует обоих.
Она принадлежит им обоим…
по-разному, но одинаково глубоко.
Но в их мире любовь никогда не бывает невинной.
Это власть.
Это контроль.
Это кровь.
Когда опасность приближается, Джун становится целью.
И то, что их связывает, перестаёт быть желанием.
Это становится войной.
Томас и Тревор готовы на всё, чтобы защитить её.
Уничтожить любого.
Запачкать руки.
Потерять самих себя.
Потому что она — не просто женщина, которую они любят.
Она — их слабость.
Их одержимость.
Их гибель.
И в игре, где никто не хочет уступать, делить её больше невозможно.
Потому что некоторые виды любви не делятся.
Их заявляют как своё.
И когда два мужчины готовы на всё, чтобы удержать её, что-то обязательно сломается.
Возможно, они.
Возможно, она.
Возможно, весь мир.
Предыстория
После той битвы — а точнее, бойни, которую Томас устроил Тревору, — следующие два месяца я провела между академией и больницей.
Я чувствую себя виноватой.
Первые три дня он провел в медикаментозной коме. Я слышала, как кто-то из врачей сказал, что, если бы он пришел в сознание, боль была бы невыносимой. Его травмы не были смертельными, но болезненными — это да.
Очень.
Трещины в ребрах, возможно, одно сломано. Гематомы на лице. Разрывы мышц.
Я начала приносить ему еду из ресторана «У Нико», потому что больничная стряпня была просто отвратной, и Тревор жаловался на нее слишком часто. А я бы сделала что угодно, лишь бы вызвать у него улыбку.
Первые два дня я носила ему бульон: дежурная медсестра сказала, что его челюсть в плохом состоянии и ничего другого он есть не может. Я послушно следовала указаниям и заказывала для него лучший куриный бульон в округе. Надеюсь, он и правда был таким. По крайней мере, пах он божественно.
Каждый раз, когда я приносила еду, меня подташнивало. В тот период еда действовала на меня странно. Все, что я съедала, тут же просилось обратно. С тех пор как Томаса не стало рядом, всё вокруг сделалось… тошнотворным. Даже воздух, которым я дышала. В каком-то смысле я перестала дышать… без него.
Но мы бы никогда не смогли двигаться дальше, останься всё как прежде.
То, что он сделал, было непростительно.
А Тревор… его присутствие вызывало во мне странное чувство. Его теплые, уверенные пальцы то и дело касались моих щек. Мое тело словно само жаждало его ласки.
Прошло время, и за первую неделю лечения и терпеливого ухода лицо Тревора почти восстановилось, хотя его загипсованное плечо всё еще было в плачевном состоянии.
По вечерам я не хотела оставаться в Дирфилде, не хотела рисковать встречей с ним. Ночи я проводила на кушетке рядом с кроватью Тревора. К счастью, больница позволяла сопровождающим оставаться на дежурстве.
Когда я открывала глаза, он уже был там. Просыпался раньше меня и наблюдал за мной с улыбкой.
Я рассказывала ему о занятиях, а он слушал, никогда не перебивая. Пребывание с ним шло мне на пользу.
Томас с того самого дня на ринге больше не появлялся на лекциях. Я почувствовала облегчение. Но когда и Мел пропала с радаров, я начала подозревать неладное. Я была уверена, что они заперлись в своей хижине, чтобы успокоить Томаса, но также допускала, что Эзра наказал сына, отослав его на время.
Риск войны между бандами был высок. Судя по тому, что говорила Мелисса, Марроу тоже были замешаны. Тревор Марроу. Его имя звучало как музыка.
— Почитаешь мне еще? — голос парня, лежащего на больничной койке, вернул меня к реальности. — Правда, любой, какой тебе нравится. Я уже втянулся. Здесь это единственная отдушина. Ты сделала всё… лучше, Джун, ты же знаешь?
Его голубые радужки, ставшие пронзительными теперь, когда веки почти не отекли, ударили прямо в цель, и мое сердце екнуло.
Я не могла отрицать, что он на меня влияет. Он был чертовски красив. Статное телосложение, голубые глаза и темно-каштановые волосы. Полная противоположность Томасу. Он излучал свет и уверенность, которых у того, другого, не было.
И наши постоянные встречи сблизили нас сильнее всего на свете.
Он хотел меня.
Я замечала это по тому, как он смотрел на мои губы, когда я читала, по тому, как он открывался и рассказывал о себе, хотя я ни о чем не спрашивала. Он хотел занять свое место в моей жизни.
Но что я творю? Переходить от одного мафиози к другому… отлично, Джун. Просто браво. Потом перейду на итальянскую мафию, турецкую и так далее.
Якудза — на десерт. Просто потому, что выйти оттуда можно только в деревянном ящике.
Под землей.
И без мизинца.
Я ненавидела свое тело, свой выбор… ненавидела себя. Я была своим собственным злейшим врагом. Тем, кого мне никогда не победить.
Я тряхнула головой, стараясь сосредоточиться на Треворе.
— Хочешь дарк-роман? Он немного другой… но там есть откровенные сцены. Их тебе придется читать самому, — я хихикнула, чувствуя, как щеки вспыхнули.
— Ладно, скромница. Но читать — не значит делать. Чего ты стесняешься?
Он попытался сам надеть футболку, но это закончилось провалом. Как и несколько дней назад, он застрял головой и здоровой рукой в ткани. Мне было забавно видеть, как такой «горилла» выглядит беспомощным. Это было очаровательно.