Второй год без неё.

За несколько лет до этого что-то внутри меня окончательно разбилось. Мир продолжал вращаться, он продолжал дышать и идти дальше, несмотря на её уход — или, по крайней мере, так казалось. Почему же я была единственной, у кого это не получалось?

Однажды утром кто-то проснулся и решил, что у моего отца есть кровный долг, который нужно оплатить. Долг, за который заплатили жизнью моей матери.

Мама…

Пока её убивали и насиловали с леденящим кровь хладнокровием, мэр Бостона был в деловой поездке со своей новой пассией: «профессиональной» секретаршей Элоизой, которая была на тридцать лет моложе его.

В тот же вечер, сразу после похорон, он привел её в наш дом, поселив в одной из пристроек. Разумеется, как «любящий отец», ввиду недавней утраты он решил, что дочери необходима теплая эмоциональная и учебная поддержка. В самом деле, кто поможет пережить траур лучше, чем любовница-ровесница?

Как ни странно, люди восхищались им за это. Какой великий человек, какой заботливый и ответственный отец. Он не только думал о дочери, но даже дал кров молодой женщине, нуждавшейся в помощи. Какое благородство души.

Жаль только, что единственное, что видела я — это ублюдка, из-за которого моя мать погибла, превратившись в кусок плоти на милость палачей, лишенных капли человечности.

Он забыл её так легко.

Как он мог?

Как он мог каждое утро тыкать мне в лицо своим обретенным счастьем, когда я заставала их за завтраком? Они ворковали, как голубки, будто были парой со столетним стажем. Тошнота подступала к горлу, желчь поднималась, словно яд, грозя обжечь гортань и вырвать язык, оставляя меня в агонии созерцать эту блондинку ростом «метр с кепкой», восседавшую как королева в замке, который ей не принадлежал.

И она была счастлива, сучка.

Какая мерзость, ей было чуть больше двадцати; со стороны нас можно было принять за сестер. Всего три года разницы. Она была девчонкой, хотя по сравнению со мной могла считаться женщиной, учитывая количество мужчин, побывавших между её ног.

Чувство отвращения, должно быть, было взаимным, и самозванка не собиралась так просто отдавать корону.

Настал великий день.

Обожаемая куколка моего отца больше не выносила моего присутствия в доме; бедняжка Долли хотела наслаждаться их интимностью, а я была лишней. За неделю до начала второго курса колледжа в Джексонли папочка представил мне «верное решение».

Потому что да — заставить меня бросить всю мою жизнь с помощью жалкого письма, пропитанного его брезгливостью, было решением, которое не подлежало обжалованию.

Мэр города Бостона, достопочтенный Джейкоб Фенненс, выставлял девятнадцатилетнюю дочь за дверь без тени раскаяния или чувства вины. Вся моя жизнь была спущена в унитаз — меня зачислили в академию для снобов в трех часах езды от дома, где я должна была провести взаперти следующие пять лет.

Для моего отца было очевидно, что отсутствия матери недостаточно, чтобы проявить ко мне хоть каплю нежности. Нет. Моя боль его не интересовала.

Я падала в бездну, а он вместо того, чтобы защитить, отталкивал меня.

В Дирфилде я буду «в безопасности». Или, говоря проще: перестану быть его проблемой.

Учитывая репутацию, которая сложилась вокруг этого заведения. Круг ада, лишенный правил и морали, где царил лишь закон самой блестящей кредитки и самой дорогой машины. Дозволено было всё — достаточно было заплатить нужным людям, и врата Нирваны распахивались со сладкими обещаниями погибели.

В безопасности. Конечно, как же иначе.

Листая брошюры и бумаги, которые он любезно приложил к заявлению на поступление (заполненному одним из тех секретарей, с которыми он не спал на регулярной основе), я увидела, что Дирфилд разделен на два основных крыла: северное и южное. Судя по бланкам, он позаботился о том, чтобы меня поселили в корпусе рядом со старшекурсниками.

Это означало только одно: начинающие преступники и мелкие папины дочки, которым жизненно необходимо унижать других, чтобы потешить свое эго.

Не то чтобы в моем колледже фауна сильно отличалась. Булли1 и тираны, которые развлекались тем, что пытались меня задеть, но в Джексонли у меня хотя бы были друзья.

В Дирфилде — никого.

Никого… это слово продолжает звучать в моей голове, эхо одиночества заставляет холодные мурашки бежать по спине. Они исчезают, когда это самодовольное лицо замирает передо мной. Воротничок испачкан губной помадой. Отец выдавливает мне улыбку и уходит в кабинет с бумагами под мышкой. У меня нет ни малейшего желания делиться с ним своими мыслями.

Темная идея промелькнула на пороге моего разума. Интересно, что бы сделали «мистер Папочка-люблю-девчонок» и «мисс Долли-раздатчица-синих-таблеток», если бы в газетах дорогого мэра выставили не скорбящим вдовцом, а серийным кобелем, каким он и являлся? Долли бы не выдержала давления, я была в этом уверена. Внимания она хотела, а ответственности — нет.