— Пятый, — сказал он вслух пустой квартире. — Пятый раз.

Пятую ночь подряд ему снилось одно и то же. Ну, не совсем одно и то же — в этом-то и была самая пакость. Декорации те же: его квартира, его дверь, бледные молчаливые твари — одна или несколько, — которые ломятся в дверь так, будто она из картона, а вместо рук у них гидравлические домкраты. А вот подробности каждый раз менялись и, как он ясно чувствовал, зависели от того, что он делал во сне.

В первую ночь он просто открыл дверь. По-соседски, спросил: «Кто там?» и открыл. Дальше он предпочитал не вспоминать.

Во вторую — забаррикадировался холодильником и полез на балкон. С балкона третьего этажа, как выяснилось, тоже нельзя убежать, если внизу тебя уже ждут.

В третью — пытался с ними говорить. Оказалось, они любят, когда с ними разговаривают. Они внимательно слушали, будто записывали каждое слово и запоминали каждую интонацию. Более внимательных слушателей трудно было представить. Правда, терпения у них хватало ненадолго. Скорее всего, Игорь просто оказался плохим оратором.

В четвертую — прятался в ванной. В ванной он усвоил простую истину: запертая изнутри деревянная дверь — не самое надежное укрытие от тех, кто без труда выламывает металлическую, причем голыми руками. Еще бы под одеяло спрятался, с горечью подумал Игорь.

А сегодня, в пятую ночь, он использовал комод, а потом взял танк и дрался. Это был лучший вариант: Игорь продержался дольше, чем обычно. Секунд на сорок дольше.

Но финал был всегда один. Как ни крутись, как ни умничай, чем бы ни баррикадировался и куда бы ни лез — все заканчивалось одинаково. Смертью, причем его смертью. И криком, с которым он выныривал обратно в четыре утра, в мокрую простыню, в пустую квартиру.

Игорь встал, доковылял до кухни, налил воды. Руки, он заметил, слегка тряслись. Почти тридцать лет мужику, еще не старый, вроде взрослый человек, а руки трясутся от сна, пусть и страшного. Позорище.

— Это стресс, — сказал он сам себе, отхлебнув из кружки. — Юля, работа, эти закупки, ДСП подорожало, ругань с поставщиками и бесконечные споры с обнаглевшим начальником. Мозг перегрелся и лепит из этого фигню. Классика: психика сбрасывает напряжение, читал где-то.

Аргумент был хороший, взрослый и рациональный. Он в него почти поверил. Мешало ровно одно. Одна деталь, к которой Игорь старательно не возвращался уже пятые сутки, потому что стоило о ней задуматься — и «стресс» переставал все объяснять.

Сны были слишком настоящими. Не размытыми, не такими, как обычные сны, которые к утру растекаются в памяти, а к обеду исчезают почти без следа. Эти он помнил поминутно: фактуру бабушкиного комода под плечом, его тяжесть, холод башни танка в ладони, звук ломаемой двери, запах и, конечно, эту страшную боль, от которой он просыпался каждую ночь. Так помнят не сон — так помнят то, что уже было.

Вот это и пугало по-настоящему. Не твари и не голубая кровь, а то, что мозг отказывался признавать все это сном и упрямо воспринимал как случившееся с ним наяву.

А еще была дата. Во сне — то ли во второй раз, то ли в третий — он метнулся мимо стола и на долю секунды зацепился взглядом за монитор ноутбука. Компьютер работал, и в нижнем углу экрана, там же, где всегда, спокойно светились часы и дата. Дата была не сегодняшней.

Тот же август, тот же день, а год был следующий. Ровно через двенадцать месяцев, день в день. Будто кто-то прокрутил ему запись события, которое еще даже не начали снимать.

— Бред, — сказал Игорь холодильнику.

Холодильник, старый, гудящий, ничего не ответил, но осуждающе тарахтел.

Игорь допил воду, поставил стакан в мойку к трем таким же, немытым со вчера, потому что посуда была принципиальной ареной их с Юлей молчаливой войны, и пошел досыпать. Спать не хотелось совершенно, но по своему опыту Игорь знал: если не выспаться, то весь день будешь ходить как вареный. В итоге, как и в предыдущие дни, заснуть ему так и не удалось.

Юля пришла, когда он только начал проваливаться в сон. Звякнул ключ в замке, послышался осторожный, едва слышный стук туфель в прихожей, затем вода в ванной. Все эти звуки говорили об одном: человек вернулся так, чтобы его не заметили.

Он мог бы встать и спросить прямо, где она была до полпятого. Даже сформулировал вопрос в темноте, убрал из него все лишние слова, которые мог бы наговорить в порыве злости. Получился хороший вопрос, ровный. Но задавать его он не стал. Повернулся к стене и сделал вид, что спит, с тем же старанием, с каким Юля делала вид, что не разбудила его. За последний год это стало у них семейным спортом: кто убедительнее притворится, что все нормально.

Цифры не сходились, как ни считай. Ресторан закрывался в полночь, а дорога оттуда до дома занимала не больше получаса. Значит, самое позднее к половине первого Юля должна была быть дома. Но обычно она приходила только около половины пятого. И между этими двумя моментами оставались четыре часа, о которых Игорь ничего не знал и давно уже не хотел знать. Потому что любой ответ на вопрос, где она была все это время, казался хуже самого вопроса.