Одиннадцать. Из трех с лишним десятков, что вышли зачищать болото.

Самого Даргена среди нас не было. И я, покопавшись в обрывках воспоминаний, — понял, что и не будет.

Нор был мужик.

Ножа среди пленных тоже не было. Но вот тут…трупа не помнил. А зная Ножа…

— Не шептаться! — свистяще каркнуло откуда-то сверху, и я вздрогнул. Не я один, если что.

С чудовищным, нечеловеческим акцентом — звуки будто продавливали через мясорубку, — но вполне разборчиво.

Бес. Здоровый, в наростах костяной брони, стоял в трех шагах и смотрел на нас всеми своими глазными россыпями. И говорил. Нет, говорящие твари встречались, для их разумных особой это было скорее нормой. Но вот в чем сходились все ученые и исследователи — так это в том, что подобные порождения Разлома куда опаснее обычных монстров, сколь бы сильными и злобными те не были.

И еще одна вещь мне не двала покоя, даже на фоне всех остальных проблем. Чутье, даже покалеченное, даже полуслепое от вешек, работало. И сквозь стылый, вязкий фон я слышал ритм. Медленный и тяжелый — вдох-выдох, вдох-выдох. Ритм Разлома, который дышал где-то там, за туманом, за мертвыми пятнами.

И второй ритм, в унисон с ним. Точно такой же, только ближе, гораздо ближе, намного ближе чем хотелось бы. Прямо у себя в груди.

Сердце мое стучало в такт с этим гадским пульсом. Не постоянно — оно сбивалось, возвращалось к нормальному, человеческому ритму, потом снова соскальзывало в эту чужую, пугающую мелодию. Я это заметил еще там, лежа в жиже мордой в багровое небо, но тогда списал на контузию. Теперь списывать было не на что, оставалось понять, что с этим теперь делать.

Солнце уже село за дальние холмы. Туман над старицами стал розовым, вешки — черными. И по этому пейзажу из пинтерест, прямо между бесами-часовыми, которые расступались перед ней, как перед начальством, шла она. В неприметном, песочного оттенка прикиде. Шла спокойно, буднично, как ходят по собственному двору.

— Живой, — констатировала она, останавливаясь передо мной. Не спросила — поставила галочку в невидимой ведомости, точь-в-точь как тогда, у воронки. — Я же говорила, что найду тебя.

— Говорила, — согласился я. Голос сел, но работал. — Не уточнила только, где искать будешь.

Уголок ее рта дернулся.

Она присела рядом, на корточки.

— Тебе интересно, — сказала она. Опять не спросила.

— Обосраться просто, насколько — ответил я. — В смысле, интересно, да. Я вообще любознательный, все детство энциклопедии читал. И журнал «Юный натуралист» еще.

— Хорошее качество. Редкое. — Она уселась поудобнее, обхватив колени, и стала похожа на учительницу, присевшую к отстающему ученику. — Многие здесь его не ценят. Чернь вообще мало что ценит из того, что стоит ценить… Спрашивай. У нас есть немного времени, а разговор пойдет легче, если ты перестанешь смотреть на меня как на говорящую тварь.

— А ты не?

— Смотря что вкладывать в это слово, — она пожала плечами, ничуть не обидевшись. — Но начнем с простого. Меня зовут Итта. Можешь не представляться, про тебя я знаю больше, чем ты сам.

— Ладно, Итта. — Я поерзал, устраивая отбитую спину. Раз пошел такой конструктив, грех не выжать из него максимум. — Вопрос первый. Барон. Это был ты… вы… в общем, чья работа?

— Наша, — спокойно сказала она. — Общая. Я подвела канал, узел дал поток, а ты… — уголок рта снова дернулся, — ты выступил проводником. Очень качественным проводником, лучшим из всех, с кем я работала. Собственно, поэтому мы сейчас и разговариваем, а не… — она неопределенно повела подбородком в сторону загонов.

— Тридцать два человека, — сказал я.

— Тридцать семь, — поправила она, посмотрев на меня спокойно, без вызова и без раскаяния. — Хочешь спросить, как я с этим живу? Отвечу заранее: так же, как ты живешь с теми, кого твое чутье привело к смерти у гати. Как барон жил с ополчением, которое затыкал в каждую дыру. Как граф живет с баронами. Это Вардан, Ант. Здесь жизни — ходовой товар, и по возможности — чужие. Еще вопрос будет?

О, вопросов у меня накопилось — жопой жуй, и раз уж мне выпал академический час с носителем сакральных знаний, глупо тратить его на взаимные подколки.

— Кому ты служишь? Тогда, у воронки, ты сказала — «Хозяин ждет». Я, каюсь, решил, что послышалось. Контузия, все дела.

— Не послышалось. — Итта помолчала, глядя мимо меня, на трещины в старом веере, наливающиеся закатом. — Скажи мне сначала ты, любознательный. Что здешние умники рассказывают про Разломы? Только не пересказывай трактирные байки.

— Три теории, — послушно отрапортовал я. — Общепринятые, полностью доказанные и полностью же противоречащие друг другу. Теория ран — мир треснул, как перегретый горшок, и трещины расползаются сами. Паразитарная — кто-то с той стороны проедает дырки, как жук-древоточец. И третья, про которую при мне только ругались, не расшифровывая.

— Теория дверей, — кивнула Итта. — Ее не любят, потому что из нее следуют неудобные выводы. Рана — это несчастье, с ним можно смириться или лечить. Паразит — это враг, с ним можно воевать. А дверь… — она посмотрела на меня, и в глазах доброго доктора мелькнуло что-то почти живое, — дверь кто-то открывает. И кто-то ее держит открытой. Обычно с обеих сторон.

— Хочешь сказать, Разломы открывают… отсюда?

— Хочу сказать, что мир — любой мир — гораздо сложнее, чем ты думаешь. Он живой, по-своему. Он растет, стареет и умирает, как все живое. И как все живое — тянется к тому, что дает жизнь. — Она говорила ровно, скучновато даже, как читают давно надоевшую лекцию. Этот мир умирает, Ант. Не завтра, не через год — может, через три века, может, через тринадцать. Но умрет обязательно, и все, что здешние могут, — это выбирать, как встретить конец. И некоторые — она чуть наклонила голову — выбирают с умом.