Доберусь до завала, надежно защищающего нас от вторжения врагов, а там посмотрим. Уж лучше, как отец, погибну от руки кочевника, но зато попытаюсь сама изменить свою судьбу. А вдруг мне повезет, и я доберусь до благословенных земель и смогу начать новую жизнь, храня в сердце всю радость и боль прежней жизни, память о родителях, о кострах на берегу, о песнопениях, прославляющих луны, о детских играх с Габи...отец был прав, от воспоминаний нельзя отказываться!

Потом достаю из тайника амулет, подаренный отцом. После ночи, когда ушел караван, я больше не решалась его носить, опасаясь расспросов, но сейчас надеваю на шею. На церемонии его не будет видно под широкой красной лентой жрицы. Собираю запас воды и еды, жемчуг, деньги срединного царства, накопленные отцом. Беру со стола мамин гребень. Нет, сейчас я не в силах больше плакать о ней! Плачут об умерших, а она жива, она уже далеко от побережья, а, значит, спасительное забытье уже наполняет ее душу умиротворением. Может, там, на чужой земле она обретет долгожданный покой?

В окнах многих домов горят свечи. Там прощаются с теми, кто сложил жемчуг в чашу. Завтра все они вернутся домой, на счастье родичей. Все, кроме одной, для которой уже готова лодка. Интересно, а нареченные Смотрителя тоже лишаются памяти, ведь и они плывут по лунной дороге, пусть и второй луны? Это было бы великодушно. Впрочем, мне не дано это узнать!

До ущелья я добираюсь без труда, припрятываю суму меж камнями. Даже если завтра кто заметит меня на дороге, пусть думает, что я брожу, пытаясь забыть о потере родителей! Потому и прячу суму под покровом ночи. Обратно бреду из последних сил и на берегу падаю. Не могу. Не могу я сейчас вернуться в дом, наполненный мертвенной тишиной! Я заворачиваюсь плотнее в плащ и, прислонившись спиной к дереву, засыпаю под убаюкивающий плеск волн. Сомния великодушна: даже отчаявшимся она дарует спасительный сон!

МИКО

Чернила из каракатицы, перья из хвоста первой невезучей птицы, страницы из травы, переплет из ткани. Бытовую волшбу я освоил уже давно. На нее требуется гораздо меньше сил, чем на погоду, легкое развлечение в часы затишья. Создать книгу из воздуха, будь он хоть трижды подчиненной мне стихией, конечно, не выходит. Но под рукой достаточно материалов, чтобы, получить желаемый результат. Сам не знаю, почему выходит именно книга. Когда я только попал сюда, то возмущался, что никто не удосужился запечатлеть в свитках знания о здешнем мироустройстве. Мне, как человеку информационного века, хотелось, чтобы нужные сведения тут же оказывались под рукой.

Сейчас у меня нет ни малейшего желания писать о том, что я знаю. Кому это нужно? Передавать полномочия я не собираюсь. Какой дурак добровольно откажется от власти, силы, долголетия и, главное, от эйфории пребывания в потоке? Вспоминая себя, тогдашнего, могу только радоваться, что мне хватило решимости шагнуть в пустоту, открыв, тем самым путь к постижению стихии.

Так о чем же я сейчас хочу написать? Вот он, добротный фолиант, неуместный среди остатков завтрака, лежит на столе, созданный моей магической волей. Мемуары «Как я стал ветром»? Неплохое название для бестселлера, вот только, боюсь, читателей не наберется. Кто из смертных осмелится постичь тайны Смотрителя? Одна вот решилась, и то…

При воспоминании о Рине у меня невольно сжимаются кулаки. Я уже смирился с ее гибелью, но вот с причинами этой гибели смириться не могу. Как нелепо, как глупо! Неуемное женское любопытство. Сейчас, год спустя, нежность воспоминаний все чаще сменяется гневом. Ей недостаточно было чувствовать мою человеческую любовь. Ей хотелось постичь мое стихийное воплощение. И, несмотря на запрет приближаться к белой башне, однажды она не выдержала и пришла посмотреть, как муж ее становится ветром…

Даже моей магической силы не хватило бы на то, чтобы исцелить смертную, сорвавшуюся с такой высоты. Зато я впервые увидел, вернее, ощутил, как радуется нежданной жертве изначальная стихия. Будто бесформенное чудовище, которое сначала нападает, а потом, довольно урча, отползает в сторону и затихает. После этого я стал быстрее распознавать сигналы и гораздо увереннее справляться с непослушными ветрами, значит, жертва и впрямь способствует наращиванию силы.

Я знаю, Бриз не жаловал Рину, и первое, что он сказал, я могу утешать себя тем, что, потеряв любимую, я нарастил силу, ведь все равно Сомния не даровала Рине дар видеть и толковать знамения. А зачем мне жена, которая не может служить проводницей в мир сновидений? Если бы мог, я бы тогда убил его за эти слова. Что мне дело до стихии, до неведомой богини и ее знамений! А сейчас, как бы ни хотелось в этом признаваться, я понимаю, что в чем-то Бриз прав.

С момента, как Рина ступила на остров, Бриз ретировался. Сначала я счел это деликатностью, потом понял, что это — тщательно сдерживаемая, непонятная для меня неприязнь. Но кому интересно мнение стихийного духа?! Как бы я ни подшучивал над ритуалом, стоило мне увидеть свою нареченную, я пропал. Она была такой красивой, такой желанной, такой трогательно покорной.

Ослепленный страстью, я долго закрывал глаза на очевидное. На то, что покорность испарилась ровно в тот миг, когда Рина поняла, что обрела власть над моим сердцем. Ей хотелось не любви, а власти над миром, хотелось стать не просто женой Смотрителя, а самой обернуться в стихию. Объясняла она это тем, что хочет постичь меня не только, как человека. Почувствовать нас как одно целое. Выпытывала. Подсматривала. За что и поплатилась.

Долгое время я списывал свое жуткое состояние на то, что стал невольной причиной смерти Рины. И только спустя долгое время смог признать, что больно было не от этого. А от понимания — она не любила меня. Привыкшая к власти и поклонению в своей жизни до острова, Рина и здесь стремилась к тому же, пусть даже это была власть над одним мной. А я, как слепой, выполнял все, что она хотела. Решился на обряд. Показал ей белую башню и розу ветров. Могу теперь утешать себя, что в подобную ситуацию попадали многие мужчины, ослепленные страстью, но сам-то от этого меньшим болваном я не стану!

Верчу перо, не понимая, что мне делать. Потом, в который раз, пробую превратить перо в шариковую ручку, но магическое нечто упорно отказывается воплощать предметы, неизвестные здешнему миру. С момента, как я обнаружил погодник на полке, не устаю задаваться вопросом, откуда же здесь подобный артефакт? Если это — не удачное воплощение барометра из моего мира, значит, где-то на материке и впрямь сохранились предметы из эпохи первой луны, когда еще не было смотрителей? Но зачем материализовать его здесь? Устав мучиться от загадок, решаю, что прежний Аир обладал своеобразным чувством юмора, и погодник — напоминание о том, что теперь вся власть над ветрами вершится по мановению руки. И возвращаюсь к дневнику.