– У твоего бубнового кто-то есть, Яночка, держи ухо востро, крестовая дама постоянно ложится рядом с ним, и девятка пик не отходит, я не жалую такую карту... Хотя, если надо, мы отвадим ее, это я быстро делаю, но - не люблю, да и сил тратишь столько, что потом хоть в санаторию уезжай...

– Я отблагодарю, - сказала я.
– Я на все готова...

– Думаешь, я из-за денег?
– Тома вздохнула.
– У меня призвание есть: делать людям добро. Во власти изверилась, в церкви священники служат, как в главке каком, кто остался утешителем? Мы, меченые.

– Это как?

– А так. У кого от бога метина... А теперь смотри мне в глаза, Яночка. Расслабься и смотри мне в глаза. В зрачки, я по дужке болезнь вижу и хворь выгоняю...

– Я не переношу гипноза, - сказала я.
– У меня рвота начинается.

– А кто тебе сказал, что я гипнотизирую?

– У меня отец онколог, я про это знаю.

– Где он лечит?

Она неотрывно смотрела в мои зрачки, и мне захотелось сказать ей, что папа лечит в онкологическом центре, но он никакое не светило, а самый рядовой врач, его всегда все отодвигали, хотя для меня нет более редкостного доктора на земле, но ведь я пристрастна, он мой отец, несчастный человек, фантазер и бессребреник, подкаблучник, мама вытворяет с ним бог знает что...

– Где он лечит?
– повторила Тома еще тише.
– В какой клинике?

– В Тобольске, - превозмогая себя, ответила я.
– Там при мединституте есть клиника, может, слыхали?

– Да ты расслабься, маленькая, расслабься, ишь какая длинноносая, волосы-перышки, расслабься, Яночка...

Так я тебе и расслаблюсь, подумала я; отец учил меня напрягать мышцы спины, когда становится трудно и настроение могильное; стойка, говорит он, это костяк человека, в жизни самое важное ритм и стойка.

Тамара положила свою пухлую ладонь на мою руку, придвинувшись еще ближе.

А я смогла подумать: <Она чего-то боится. Она очень испугана>. И подумала я об этом отчетливо и совершенно спокойно, и после этого до конца убедилась в правоте слов Ивана, что сейчас мне надо ей подыгрывать, я обязана стать податливой и медленно, чуть вяло, но в то же время четко отвечать на все ее вопросы.

А в том, что она начнет меня спрашивать, я не сомневалась.

И - не ошиблась.

– Ты уснула, девочка, - еще тише сказала Тома, - тебе спокойно и тихо, скажи мне теперь, маленькая, что у тебя на сердце камнем лежит?

– Любимый...

– А как его зовут?

– Иван, - ответила я очень медленно.

– А по профессии он кто?

– Репортер...

– Иван, говоришь? А фамилия у него какая?

– Варравин.

Я ощутила, как дрогнули толстые пальцы Тамары; она придвинулась еще ближе:

– Яночка, птаха моя, так ведь он не любит тебя. Он только себя любит, бессердечный он, злой, выкинь его из памяти, не рви себе душу... Ты небось и домой к нему ходишь, да?

– Хожу.

– Принеси мне, что он пишет, я его почерк посмотрю да отведу от тебя, бедненькой.

– Принесу.

– А как батюшку твоего зовут?

– Владимир Федорович.

– Кто, ты говоришь, он по профессии?

– Врач.

– Значит, тебя как с именем-отчеством величать?

– Янина Владимировна...

– А матушка твоя где?

– С ним, где ж еще...

– В Томске?

– В Тобольске...

– А ее как зовут?

– Ксения Евгеньевна...

– Ты на кого больше похожа?

– На мать, - ответила я после некоторой паузы, потому что мне хотелось сказать ей правду, но отчего-то мне казалось, что именно эту правду я открывать ей не вправе.

– У тебя кто до Ивана был?

– Никого...

– Ах ты, бедненькая моя рыбонька, - Тома утешала меня деловито и заученно, не отводя тяжелого взгляда от моих зрачков; она словно бы входила в меня своими глазами, не зря не люблю людей с мерцающим взглядом, в них есть что-то властное, демоническое.
– Ничего, мы твоему горю поможем, мы накажем того, кто надругался над твоей чистой и доверчивой любовью... Твоя боль сразу стихнет, свободной себя почувствуешь... Хочешь стать свободной?

– Хочу, чтоб он со мной был.

Тома подошла еще ближе, так близко, что я ощутила тепло ее лица:

– А зачем ты себя Яной называешь, деточка, когда ты есть Лиза Нарышкина? Тебя кто этому подучил?

И я ответила:

– Иван Варравин.

XV Я, Тихомиров Николай Михайлович

_____________________________________________________________________

Самым сильным впечатлением моего детства был тот день, когда нам дали большую светлую комнату в квартире доктора Вайнберга. Это произошло на седьмой день после того, как немцы вошли в наш Свяжск и расстреляли всех евреев. Квартиры, где раньше жили райкомовцы и энкавэдисты, они заняли под офицерскую гостиницу, в исполкоме стала комендатура, в милиции разместилось СД, а квартиры евреев бургомистр Ивлиев распределил между теми, кто лишился крова после бомбежек.