К Уста Хазраткулу подошел один из строителей. Немало, видно, лет прожил он под солнцем: кожа на лице твердая, как хлебная корка, изрезана глубокими морщинами, взгляд жесткий, колючий.

Обращаясь к Кадырову, старик сказал надтреснутым голосом:

–  Не много ли берешь на себя, раис?.. Такие дела решаются на общем собрании. Нам собрание доверило почетную работу, и мы не бросим ее. Нет, не бросим, пока народ не скажет свое слово!..

Кадыров сощурил глаза в высокомерной усмешке:

–  Вот вы как заговорили… «Мы не отказываемся», «мы выделим», «мы не бросим». А председатель для вас пустое место? Нет, дорогие, пока еще я хозяин в колхозе, а не вы! И я не стану по каждому поводу созывать собрание! Не болтать надо, а работать! А за работу я отвечаю, я, председатель колхоза!.. И я приказываю: собирайте свои пожитки и - в поле, в кишлак! Иначе я с вами поговорю по-другому!.. Мое решение сак… сан-кци-они-ро-вано районным начальством! Я… я не позволю вам подрывать авторитет вышестоящих лиц!..

Кадыров захлебнулся последней фразой, каким-то ошалелым взглядом окинул притихших строителей и, даже не попрощавшись с ними, удалился твердой, тяжелой походкой.

Уста Хазраткул с таким усердием заскреб пятерней затылок, что столкнул свою шляпу, но так и не поднял ее: он увидел Айкиз, скачущую к ним на Байчибаре, и заспешил ей навстречу.

К исходу бури волны водохранилища поднялись выше, грознее. Напор воды в канале, от которого, как ветви от дерева, тянулись к полям арыки, усилился. Создалась угроза затопления хлопковых полей. Вода подмывала береговые насыпи, продырявленные сусликами, полевыми мышами, муравьями. Просочись она в каком-нибудь месте - промоина быстро расширится, на поля хлынет бурный поток.

Айкиз, узнав о грозившей полям опасности, помчалась на Байчибаре к Смирнову. Они собрали сведущих, опытных мирабов, прошли с ними вдоль канала, с дотошной внимательностью обследовали каждый участок береговой насыпи, позаботились, чтобы к ненадежным местам были доставлены камни, хворост, свежие ветки. Мирабы принялись укреплять, латать подмытые берега. Когда стемнело, дехкане, хлопотавшие на канале, зажгли фонари, и канал на всем своем протяжении расцвел радужными колеблющимися огоньками.

Так прошли вечер, ночь… А утром, когда буря сложила крылья, когда и опасность нежданного паводка миновала, Айкиз простилась с мирабами и Смирновым. Смирнов уговаривал ее отдохнуть, вздремнуть в конторе, но Айкиз торопилась:

–  Нет, Иван Никитич, отсыпаться будем после! Сейчас, верно, ни одному дехканину не до сна!..

–  Ну, Кадыров-то, пожалуй, спит сладким сном праведника и видит во сне, как черти поджаривают нас на сковородках.

–  У Кадырова сейчас забот больше, чем у других. Ведь болеет же он за свой колхоз!
–

Айкиз пристально посмотрела на Смирнова и рассмеялась.
– Ой, Иван Никитич! У вас борода отросла! А глаза совсем слипаются!..

Смирнов блаженно, до хруста в костях, потянулся:

–  Поспать бы сейчас… А потом побриться… И зажить наконец нормальной, спокойной жизнью!

–  Вот и ложитесь спать, Иван Никитич!

Но Смирнов, махнул рукой. Обменявшись с Айкиз крепким, сердечным рукопожатием, он юношески бодрой, какой-то нетерпеливой походкой вернулся к водохранилищу.

Айкиз уехала, в степь. Она побывала у хлопкоробов, на полевом стане Погодина, навестила старого Халим-бобо, зарывавшего в землю похожие на паучков корни поваленных бурей саженцев, и направила Байчибара к участку Уста Хазраткула.

Выслушав сердитые сетования бригадира, Ай- низ усмехнулась.

–  Так… История повторяется! Ну что ж, Уста-амаки, как говорят солдаты, оружие - к бою! Поеду поищу председателя.

Кадырова она нашла близ участка Ббкбуты. Председатель колхоза разговаривал с нагрянувшим в Алтынсай Джурабаевым. Рядом, на шоссе, грелся на солнце старенький, запыленный газик секретаря райкома, а вокруг Кадырова и Джурабаева тесным полукольцом стояли колхозники.

Так всегда бывало: явится куда-нибудь Джурабаев, остановит машину, подзовет к себе кого-нибудь из местных командиров, глядишь, а их уже окружил народ, невесть как узнавший о приезде секретаря райкома. И Джурабаев старается всех вовлечь в оживленную беседу, раздувает угольки горячего спора, и сам не отмалчивается, не напускает на себя вид хитрого, всеведущего оракула, который до поры до времени приберегает решающее слово, а тоже спорит, убеждает, подсказывает.

Среди колхозников, обступивших секретаря райкома, Айкиз увидела Алимджана, Умурзак- ата, живого, напористого Бекбуту, быстрого и пылкого, нак огонь, Керима - самого молодого бригадира, вожака колхозных комсомольцев, и даже Гафура, который, видно, рад был случаю хоть ненадолго оторваться от работы.

На Джурабаеве был неизменный темно-синий шерстяной китель, легкие брезентовые сапоги,выбеленные пылью, белая, пожелтелая фуражка. Поздоровавшись с ним, Айкиз с упреком сказала:

–  Вы, видно, весь район изъездили, а к нам заглянули к последним…