Рашидов Шараф
Шрифт:
– Хорошо, мы обсудим это, - согласилась Айкиз.
– Думаю, к началу переселения будет и рынок.
Джурабаев окинул всех лукавым, озорноватым взглядом:
– Что ж, товарищи, будем считать, что мы на ходу провели колхозное собрание, прошедшее, как говорится, на высоком идейном уровне! Надеюсь, товарищ Кадыров извлечет из него необходимые выводы. Как, раис, будем работать?..
Кадыров помялся, потом ответил неохотно, ворчливо:
– Вот именно, работать надо, а не разговоры разговаривать.
Джурабаев посмотрел на часы:
– Ого!.. А раис-то прав: пора за работу. Заговорились мы тут. Хотя разговор, по-моему, был полезный.
Когда колхозники, приветливо простившись с секретарем райкома, разошлись, к нему подошел Алимджан:
– Надо бы потолковать кой о чем, товарищ Джурабаев. Понимаете, увлекло меня одно дело…
– А ты подсаживайся ко мне в машину, поедем вместе в кишлак, там все и обговорим. Умурзакова! Присоединяйся к нам.
– С удовольствием, товарищ Джурабаев1
– А ты, раис, не проводишь нас?
Кадыров, смотря куда-то в сторону, проворчал:
– Некогда мне, надо подогнать отстающие бригады. Сами же подбавили мне работы! Но предупреждаю, товарищ Джурабаев, если что случится, отвечать будете вы!
– А вы не грозите, раис!
– взорвалась всегда спокойная Айкиз.
– Мы не из пугливых. Надо будет - ответим.
Кадыров не нашелся, что еще сказать, и только повторил:
– Вот, вот… Вам отвечать!
Боясь, что его снова вовлекут в спор, он, хмуро нивнув всем на пррщанье, направился к своему коню.
Газик, зачихав, зафыркав, дрогнул, будто кто стукнул по нему увесистой дубинкой,' бойко заспешил к Алтынсаю.
Идти далеко Кадырову не пришлось: кто-то услужливо подвел к нему коня. И, конечно же, это мог сделать только Гафур. Кадыров поблагодарил его благожелательно-покровительственным кивком, вложив в этот жест и дружескую признательность, и начальственную небрежность, и, уже взобравшись в седло, спросил:
– Где Аликул?
– Небось на берегу канала. Он всегда там обедает.
– Вот что. Я поеду к нему. Немного погодя приходи туда и ты. Надо поговорить.
Кадыров тронул коня и заторопился, но не в степь, не в поля, не к отстающим бригадам, а к другу и помощнику своему Аликулу, с которым только и мог отвести душу…
Глава четырнадцатая
ПОХОЖДЕНИЯ АЛИКУЛА
Аликул прожил длинную и пеструю жизнь. Длинную, как исхоженные им дороги, пеструю, как халат, который он носил.
Не раз ему доводилось спотыкаться и падать, но, будучи человеком хитрым и расчетливым, он опять поднимался, опять трогался в путь - добывать себе спокойную, сладкую жизнь: Аликул с детства любил сладкое.
Отец Аликула, Мусахан, в давние благословенные времена был купцом, баззазом, торговал на алтынсайском базаре шелковыми тканями. Жили они не то чтобы богато, но и не бедно, и никто не мешал Аликулу сшибать с дерева жизни сочные, сладкие плоды. Правда, на его долю выпадали не только забавы, выпадали и заботы; еще с юности он помогал отцу. Это дело пришлось Аликулу по вкусу: оно требовало сметливости, изворотливости, знания души человеческой. Юный купчик с охотой, с удовольствием растил в себе эти достойные качества.
Баззаз не мог нарадоваться на единственного сына. Отцу любо было глядеть, как Аликул с приклеенной лучезарной улыбкой на лице стоит за прилавком, окруженный многоцветными, сверкающими шелками; как зазывает, заманивает проста- ков-покупателей, гостеприимно предлагая одному выпить чашечну чая с наватом, другому - затянуться благовонным дымом из чилима: как он из кожи вон лезет, расхваливая товар.
Аликул умел сразу, с одного взгляда, оценить возможности, опыт и нрав покупателя и, если видел, что у лавки мнется простой дехканин из дальних степных районов, приехавший за отрезом шелка к свадьбе или к иному торжеству, заламывал такую цену, какой не запрашивал за шелк ни один купец.
Дехканин - святая простота!
– напускал на себя важный вид (э, я знаю толк в этих делах, меня не проведешь!) и с сомнением качал головой:
– Дороговато, хозяин…
– Дорого? Да что вы, отец, это же лучший шелк во всей округе, такого вы нигде не найдете! Из уважения к вам я прошу с вас меньше, чем с других!
Аликул выбрасывал на прилавок мягко шелестящие ткани, ворошил их, искусно раскладывал то так, то этак, чтобы они сияли и переливались, словно радуга, ослепляя покупателя своей расцветкой и блеском, и покупателю оставалось только вздыхать: