— Она в погребе. Мы завернули ее в простыню и отнесли в погреб. На то короткое время, что ей осталось провести на земле, Линнея Шарлотта в безопасности. Луи запер дверь на цепь и замок. Никто ее не видел. Гости уверены, что она еще спит. К тому же они обессилены ночными излишествами и вовсе не настаивают, чтобы им дали возможность попрощаться с хозяевами.

Я разрыдался. Все, на что я был способен, — раз за разом повторять один и тот же вопрос: «Что произошло?» Голос мой звучал, как писк новорожденного.

— Я порасспрашивал… осторожно, разумеется, как мог. Кто-то видел начало ссоры. Линнея Шарлотта попробовала поведать тебе о некоем молодом человеке, к которому она испытывала нежные чувства в твое отсутствие. И ты пришел в ярость. Такое ведь было и раньше, да? Я знал, конечно, про твои вспышки ярости, но даже предполагать не мог, что… — Он в недоумении повел плечами и сделал паузу. — Эрик… ты не совсем здоров. Не стоит возлагать на себя вину за то, что случилось. Виновен не ты, виновна твоя болезнь. Умопомешательство необычного свойства, над которым ты не властен. Но не волнуйся, я знаю людей, которые могут помочь. Я уже послал письмо. Завтра мы уезжаем.

— Куда?

— В Стокгольм. Данвикен. Если где-то тебе и могут помочь, только там.

— Дом умалишенных?

— Нет-нет, не пугайся. Не дом умалишенных, а госпиталь. Своего рода дом призрения с лечением. В дом умалишенных направляют, только когда нет никакой надежды.

Записи мои подходят к концу. Больше мне нечего сказать. Ни один курс лечения не помог. Временное облегчение — самое большее, чего удается достигнуть. Если, конечно, называть тебаику облегчением. Я все время думаю о словах Сетона перед отъездом из Тре Русур. Что это было? Тебе могут помочь… Наивная надежда… нет, помочь мне не может никто. Это выше человеческих сил. Кошмары все чаще и страшнее. Я стал мочиться по ночам. Белье, конечно, меняют, но запасных матрасов в госпитале не предусмотрено, и влажная солома гниет, отравляя и без того спертый воздух.

Сегодня приходил Сетон. Подмышкой у него был деревянный ларец. Он устроил его у своих ног и сел.

— Я знаю, что у тебя были гости, Эрик. Всего несколько дней назад. И знаю, что эти гости задавали тебе вопросы. Много вопросов.

Я кивнул. Голова была ясная — тебаику мне не давали с начала недели.

— Время нас поторапливает, — озабоченно произнес Тихо Сетон. — Похоже, эти господа вознамерились вытащить тебя отсюда и лишить меня всякой возможности о тебе позаботиться.

— Если они служители Фемиды… что ж, разве я не заслужил любого, самого строгого наказания?

Сетон тряхнул головой. Во взгляде мелькнуло совершенно нехарактерное для него выражение, которого я никогда ранее не видел.

— Не говори так. Никогда так не говори. Ты не заслужил никакого наказания, потому что вины твоей в произошедшем нет. Не ты, а твоя болезнь убила Линнею. А если ты попадешь в лапы полиции, они не станут принимать во внимание это немаловажное обстоятельство. Не ты, а твоя болезнь. Им важно выполнить свои квоты. А болезнь… запомни, Эрик, во всем виновна твоя болезнь, и не ты, а она понесет заслуженное наказание, когда мы тебя вылечим.

Он прокашлялся, поднял ларец и поставил на колени.

— Все твои врачи потеряли надежду. Но не я. Я искал неустанно, в нашей стране и за ее границами, и, как мне кажется, нашел. Некий господин, подданный Франца Второго [17] . Медикус с редкостными заслугами и с огромным опытом, который включает и такие случаи, как твой.

Он сделал паузу, словно сомневаясь. Погладил богатую инкрустацию ларца.

— Но ты должен понимать… предстоящее лечение несколько… как бы это выразиться… драматично. Но я уверен: эго единственная наша надежда. Важно одно: добиться облегчения.

Я безнадежно покачал головой — наверное, еще какой-нибудь образцово горчайший и столь же образцово бесполезный декокт.

Сетон придвинулся поближе и с загадочной миной откинул крючок. Ларец изнутри был обит темно-синим бархатом, а на нем в идеальном порядке лежал набор блестящих инструментов, каждый закрепленный сутажным шнурком в специально под него сформированном углублении.

— Вот этим сверлышком сверлят дырку на темени, чуть выше линии волосяного покрова.

Он осторожно вынул инструмент из своего гнезда и протянул мне. Я поднял сверло к свету — идеально отполированная сталь, без единого дефекта или пятнышка.

— А это специальная трепанационная фреза. После несложных манипуляций перед нами открывается мозг, тайное убежище нашего разума, наших желаний и запретов. И там наверняка найдется причина твоих страданий. А вот эта крошечная гармонь — кровоотсос. Название, конечно, пугающее, но это всего-навсего меха. С их помощью отсасывают мешающую обзору кровь и собирают в специальный сосуд.

Я потрогал и эту странную штуковину, снабженную короткими кожаными шлангами.

— А теперь самое главное. Игла. Ее раскаляют на спиртовке до красного каления и вводят в то место, где таится твоя болезнь. Болезнь просто-напросто выжигают. Но я должен предупредить, Эрик. Лечение небезопасно. Даже в руках такого искусного хирурга, как тот, о котором я тебе говорил. Поэтому решаешь ты и только ты. Может случиться и так, что после вмешательства ты будешь немного другим человеком, не совсем тем, кем доселе был. Подумай. Если согласен, я вернусь завтра же. Уже с ним. Это он настоял, чтобы я показал тебе инструменты и разъяснил опасности.