В голове у меня все перемешалось. Каннибалы на Бартелеми, разговоры с Фальбергом, брачная ночь, рабы в трюме, цепи, вырванные с корнем франжипани… и внезапно пришел ответ на вопрос, заданный Тумасом, который в своем помешательстве вообразил себя дьяволом.

Сатана всегда рядом… истина проста и очевидна. Чему удивляться? Мир, в котором мы живем, и есть истинный ад. Адский огнь, который мы сами зажгли и неустанно раздуваем ложью и дикой, отвратительной пляской неуемного тщеславия. И что за разница? Тумас всего лишь разыграл передо мной шараду, но и сам дьявол на его месте не выразился бы лучше. «Вот же я! Среди людей»… И зачем нам какой-то дьявол, когда есть мы? Мы и есть истинные дьяволы — друг для друга.

Здесь так темно… Горящие свечи не дают света. Болотные огни, не более того. Или огни святого Эльфа, которые мне пришлось видеть на шхуне. Светят, но не освещают. Что ж… Тихо Сетон предложил мне выход. А почему бы нет? «Будешь другим человеком» — и что в этом плохого, если вспомнить, кто я сейчас? Слезы благодарности полились еще до того, как я дал ему ответ.

— Да. Тысячу раз — да.

Тысячу раз да… Господи, это же ее слова!

Ее поцелуй… Как бы я хотел вновь почувствовать его на губах, пусть и в последний раз.

Лето 1794

В кабаках и на всех углах шепотки: конец близок. С опозданием дошла новость: Армфельт, сердечный друг покойного короля, не примирился с изгнанием и готовится к возмездию. Ездит из страны в страну, собирает армию. Ходят слухи: якобы побывал даже в России у самой Екатерины, и настолько проникновенно рассказывал, как оскверняют в его стране память почившего монарха, что императрица расплакалась и в расстроенных чувствах заявила: все обиды побоку. Прощаю своего кузена Густава за поражение в первом Роченсальмском сражении. Перешептываются: спасение близко. Со дня на день Армфельт обогнет Корабельный остров на своем фрегате, а за ним — русские паруса до самого горизонта. Только вообразите! Без всякого сопротивления, под восторженные крики сойдет опальный граф на берег, и герцог Карл, регент и опекун кронпринца, получит, что заслужил. Вообще-то надо отдать ему справедливость: ничего он не заслужил; человек он не злой, единственный недостаток — слабоволие. Он и к власти-то особенно не стремился. За эти два кошмарных года все видели, как он от этой власти открещивался: позволил барону Ройтерхольму творить все, что тому вздумается. От имени, разумеется, малолетнего кронпринца и регента. Чуть ли не в каждом кабаке шепотом и с надеждой пересказывают, кто из сильных мира сего кому, когда и что сказал…

А к вечеру, когда начинают дымить свечи и возбуждение спадает, звучат и иные голоса. Дескать, кто же станет отрицать? И голод был, и сыновей наших посылали на смерть, но ведь такое случалось и раньше. При Карле-то Двенадцатом, говорят, еще хуже было. Зато никогда тут, в нашей северной провинции, не играли столько на театре, не было таких умопомрачительных представлений, такой роскошной, поистине столичной оперы, никогда так свободно не говорили по-французски при дворе!

В окнах королевского дворца по ночам горит странный свет. Некоторые утверждают — огни иного мира, они уже здесь; другие настроены прозаически: горят обычные свечи, а объяснение самое простое: в окна дворца недавно вставили цветные стекла. Пажи пожимают плечами и делятся сплетнями: барон перепуган. Днем ничего не делает, а к вечеру зовет приближенных. Наряжаются, как павлины, усаживаются за круглый стол и советуются с умершими властителями: от живых, мол, ничего дельного не дождешься. Каждый вечер — спиритические сеансы. Месмеристы, спиритуалисты, ясновидящие, гадалки — только вечер наступает, они тут как тут.

Пожилые люди говорят: до добра не доведет. Чтобы страной управляли мертвецы — такого еще не было. Каждому известно: мертвые завидуют живым и ничего так не хотят, как чтобы те поскорее составили им компанию.

Приближается полночь, стало совсем тихо. Сторожу на башне надоело выкликать время каждые полчаса, хотя по ночам, кажется, это и не входит в его обязанности. Беспризорников у порога трактира набралось столько, что дверь не открыть. Трактирщик прекрасно понимает, что привлекло их именно в этот вечер. Вовсе не случайность. В Городе между мостами нет таких секретов, которые рано или поздно не стали бы известны этим пронырливым бесенятам. А теперь и его тайна открылась: сегодня трактир никто не защищает.

Поодиночке дети стараются не показываться на глаза, боятся взбучки. Но когда они собираются в стаи — о, тогда надо быть настороже. Сила — в количестве. Их много, им нечего терять. Они готовы на все. Когда они вместе, они отважны и возбуждены почище, чем от перегонного. Детки жадно высасывают последние капли из оставленных посетителями кружек. С жестом отчаяния он принимает у них с руганью наскрябанные по карманам рундстюкке и наливает большой кувшин пива. И при этом прекрасно знает: цена их сговорчивости определена не окончательно…

Летний жар в переулках немного смягчился ночью и бризом, рожденным остывающей землей. Но небо еще светло, и вряд ли успеет окончательно потемнеть до начала рассвета. Природа словно смаргивает, ночь — всего лишь мгновенная потеря сознания между двумя долгими, слишком долгими, почти бесконечными днями.

И гостей совсем немного. Все, кроме самых забубенных гуляк, разошлись по ночлежкам. А тех, что остался, ничего хорошего не ждет: на них уже хищно поглядывают беспризорники; мальки, конечно, но уже с повадками взрослых акул.

К стене прислонился огромный пальт [18] с изуродованной бугристой физиономией — всем хорошо известная фигура. Даже днем лучше не встречаться с ним взглядом. Когда-то он пил немеренно, но сейчас трезв. Впрочем, судя по выражению лица, воздержание вряд ли пошло ему на пользу. С зимы он заметно похудел, щеки впали, глаза погасли. В Городе между мостами, как всегда, гуляют сплетни. Все они противоречат друг другу, и дознаться, где истина, никакой возможности нет. Многие утверждают, что пальт по уши в долгах, берется за любое дело и работает чуть не сутки напролет. И при этом должен выплачивать каждый заработанный рундстюкке, иначе не избежать медвежьей хватки кредиторов или, что еще хуже, долговой тюрьмы. Кто-то строит иные предположения, но спросить напрямую никто не решается. Пальт водит дружбу с теми, на кого приличные люди стараются даже не смотреть. Короче — загадочное и опасное существо, лишенное настоящего и будущего. У него не осталось ничего, кроме прошлого, полного невосполнимыми потерями и мучительными воспоминаниями.