Я не стал торопить его с вопросом о Русанове; хочет - пусть сам спрашивает, а я помаракую, что ответить.

– Вы ничего не хотите мне сказать?
– спросил Варравин, засовывая блокнот в карман.
– Точнее: вы намерены войти в борьбу с греховным?

– Телефон оставьте...

– А вы Русанова спросите, - ответил Варравин.
– Я думаю, он знает все мои координаты...

<Наблюдатели>, которых тренировал культурист Антипов, сообщили мастеру, что <репортер> пробыл у <маляра> сорок минут; после ухода гостя <маляр> отправился к соседу, станковисту Вениамину Раздольскому; тренер Антипов, массировавший Тихомирова три раза в неделю, сообщил об этом благодетелю (вытащил его из грязного дела с малолетками именно он, Тихомиров); тот прервал массаж, потому что Раздольский был из стана врагов.

...Тихомиров не знал и не мог знать, что Штык просил у Раздольского подсолнечное масло, свое кончилось, а очень захотелось жареной картошечки, - разволновался во время беседы, задело, а нет лучшего закусона к стакашке, чем жареная картошка.

...Через полчаса Тихомиров зашел к Русанову:

– А дело-то пахнет керосином, Витя.

Трое неизвестных напали на Штыка в подъезде; били его по голове, зверски; оглушив, сняли часы, вывернули карманы, взяли ключи от мастерской, похитили там эскизы, сделанные для Загряжска, фотографии, переписку с Русановым, а также все деловые бумаги, отперли гараж, выгнали <москвичек> и были таковы!

...По странной, но счастливой случайности хирургом в клинике, куда привезли обескровленного Штыка, был Роман Шейбеко; посещал вернисажи, живопись художника ценил: он-то и должен был сделать все, чтобы спасти ему жизнь, - о большем не мечтал, слишком изуродован череп, били изуверы, знавшие толк в анатомии...

XX Я, Арсений Кириллович Чурин

_____________________________________________________________________

Да, то, что должно было случиться, не могло не случиться; то, чем брюхатела Россия многие уже годы, свершилось.

Лет еще десять назад и я мечтал о перестройке, ах как мечтал о том, что сейчас происходит, как бешено ярился тупости бюрократии, легионам контролеров, тьме запретов - бессмысленных, традиционно бессмысленных, а потому столь страшных, разрушающих экономику на корню...

Помню, как я был потрясен <Сказаниями иностранцев о России>; делал эту книгу не кто-нибудь, а самый что ни на есть русский патриот, высочайшего уровня интеллектуал, знал иностранные языки, много жил в Европе, а потому считал, что правда, пусть самая горькая, может помочь родине куда больше, чем умильные слезы по поводу дремучей старины, когда все было тихо, и спокойно, и прекрасно... Да никогда у нас не было тихо и спокойно!

Помню, как доктор истории, покойный Пересыпкин, выступая перед активом, произнес фразу, заставившую меня съежиться: <Все мы по праву восторгаемся подвигом русских людей, пришедших на Куликово поле, но отчего не хотим озадачить себя вопросом: как случилось, что малочисленная Орда смогла одолеть Московию? Только потому, что нас разъедали амбициозные междоусобицы. Это - корень трагедии, и мы обязаны говорить об этом честно, хоть русскому сердцу и больно слышать такое, - значительно легче и успокоительнее свалить вину на кого-то другого, пусть все кругом виноваты, только мы правы... А ведь междоусобицы на Руси есть прямое следствие византийского влияния, вот бы о чем нам подумать. Мы восприняли религию той империи, которая стояла на грани крушения, не в силах предложить новые идеи конгломерату наций и религий, определявших суть и смысл Константинополя...>

Я потом проанализировал ситуацию в нашей области - я тогда был начальником строительного главка - и вдруг с явственным холодным ужасом увидел, что наши коалиции, группы, фракции - даже в районе, не говоря уж о городе, - разъедают, как ржа, общественное здоровье народа. Вспомнил <искровца> Курочкина, того самого, из прутковской команды: <Ах, какая благодать кости ближнего глодать!> Ну, не прозрение ли?!

Потом, уже перебравшись в Москву, я увидел у приятеля книгу <Поэты <Искры> и сразу бросился на Курочкина. И снова сжался, прочитав у него одного из идейных авторов первой <перестройки>, которая вот-вот, казалось, начнется в России после отмены рабства, - стихи: <Повсюду торжествует гласность, вступила мысль в свои права, и нам от ближнего опасность не угрожает за слова. Мрак с тишиной нам ненавистен, свободы требует наш дух, и смело ряд великих истин я первым возвещаю вслух! Порядки старые не новы, и не младенцы старики, больные люди не здоровы и очень глупы дураки. Мы смертны все без исключенья, нет в мире действий без причин, не нужно мертвому леченья, одиножды один - один. Для варки щей нужна капуста, статьи потребны для газет, тот кошелек, в котором пусто, в том ни копейки денег нет. День с ночью составляют сутки, рубль состоит из двух полтин, желают пищи все желудки, одиножды один - один... Эпоха гласности настала, везде прогресс, но между тем блажен, кто рассуждает мало и кто не думает совсем...> А потом мне открылся Дмитрий Минаев, выпускник Дворянского полка: <Великий Петр уже давно в Европу прорубил окно, чтоб Русь вперед стремилась ходко, но затрудненье есть одно - в окне железная решетка...> И еще одно меня захолодило, его же, о <Последних славянофилах>: <...пронесся клик: <О смелый вождь, пробей к народности ты тропу, лишь прикажи: каменьев дождь задавит дряхлую Европу! Иди, оставь свой дом и одр, кричат славянские витии, и все, что внес в Россию Петр, гони обратно из России! Верь прозорливости друзей: назад, назад идти нам надо! Для этих западных идей безумны милость и пощада>.

Я, помню, даже оглянулся тогда, - так стало страшно! И ведь было отчего: спустя сто двадцать лет та же самая групповщина, интеллигенты разделены на тех, у кого <аэробика> вызывает истерические судороги (<от нее все беды России, и Продовольственная программа не решена>), и на тех, кто понимает, что врожденный консерватизм - в конце двадцатого века грозит державе не понарошку, а трагически. Ведь люди разбиты надвое: одни видят в Петре гения, другие - антихриста, пустившего в империю западных ворогов, всяких там Растрелли да Лефортов... А про то, что Ломоносов вышел из Петровых ладоней, помнить не хотят, а он ведь не в Туле учился, а в Саксонии...

Наверное, тогда именно я и решил: выхода нет; если сто двадцать лет назад не смогли удержать страну на пути реформы, после того, как отменили рабство, урезонили цензуру, объявили право на слово, то почему сейчас успеем? Блюстители <святой старины>, которых вполне устраивал застой, ныне развернули свои когорты против всего нового; крепкие люди, хоть и грамотой не блещут, зато объединены общей программой отрицания, отнюдь не утверждением нового...

...Видимо, к тому трагическому, что случилось со мною, я был достаточно подготовлен всем своим опытом; я не знал, что такое мздоимство, - в том смысле, как об этом говорится сейчас. Я раньше никогда не брал деньгами, хотя мог бы получать сотни тысяч - только б согласился. До тех пор, пока фонды распределяются сверху, пока кадровые назначения утверждаются узким кругом, пока выдвижение на ключевой пост своего человека представляется в общем-то нормальным явлением, - <подарок>, <благодарность>, <особое внимание> не могут просто так исчезнуть. До тех пор, пока работа человека оценивается не рынком, но бумажными показателями, взятку истребить не удастся.