Шрифт:
– Ты здорово осунулась.
Лиза улыбнулась:
– От страха.
– За полчаса так похудеть?
– Некоторые перегорают за десять минут... Стресс на каждого по-своему действует... Как Оля?
– Там плохо. Ей впору менять фамилию Варравина на царицыну Романова... Она и думать-то перестала: что Тома скажет, то и сделает...
– Хочешь, я с ней поговорю?
– С ума сошла... Она твоего имени не может слышать, белеет...
– Она не верит, что у нас все кончилось?
– Не верит.
– Ты ее по-прежнему любишь?
Иван достал <Яву>, тщательно размял сигарету, с ответом медлил, потом, собравшись, молча кивнул и, словно бы пересиливая нечто, ответил:
– Да.
– Ты это сказал мне? Или себе?
– Не знаю. Меня объял ужас, когда Оля и ее мать получили сообщение от этой самой Томы, что ты ворожишь над ее фотографиями... Нельзя любить человека, если не веришь ему... И его друзьям...
– Я не друг... Я - женщина.
– Что, женщина не может быть другом?
Лиза закурила новую сигарету и, подняв на него свои серые глаза, спросила:
– Думаешь, мне легко быть твоим другом?
– Хорошо постриглась.
– Ты же любил, чтобы я стриглась коротко...
– Времена меняются, Лисафет... Почитай стихи...
– Новые?
– Да.
Лиза читала очень тихо, как бы рассказывая:
Ты исчез очень рано,
Ты ушел на рассвете.
Негатив неудачи
Майским солнцем засвечен.
А костюм Коломбины
Брошен был на кровать,
Ночь исчезла бесследно,
Но не хочется спать.
Если с каждой потерей
Мы теряем по сну,
Я отныне, наверно,
Никогда не усну.
Иван вздохнул:
– Поедем на вокзал, а? Там пол-литра можно у таксистов купить... Так захотелось жахнуть, что просто сил нет...
– Когда Оля должна рожать?
– Я по-вашему считать не умею...
– Наверное, в сентябре, - сказала Лиза.
– У меня такое предчувствие.
Иван снова погладил Лизу по щеке; она круглолицая, щека словно отлита для его ладони. Лиза мучительно оторвалась от его руки, попросила у официанта еще чашку кофе, достаточно неестественно глянула на часы; поняла, что Иван заметил это, усмехнулась:
– Знаешь анекдот про безалкогольную свадьбу?
– Нет.
– Встает тамада, обращается к молодым: <Дорогие супруги, милые гости, ну-ка, нащупаем вены... Нащупали? Приготовим шприцы! Готовы? Горько!>
– Могильный юмор.
– Да уж, не Джером К. Джером... Где же Гиви?
– Я тоже начинаю волноваться...
– Не знаю почему, но мне кажется, что эта самая Тамара и те, кто с ней связан, готовы на все. Ты нащупал какое-то средостение и, незаметно для самого себя, скорее всего неосознанно, ступил ногой в гадючник... Когда Тамара сказала: <Доченька, ты посоветуй своему дружку: не стоит меня замать, это ему горем обернется>, - мне стало не по себе...
Иван досадливо махнул рукой:
– Что она может сделать?
– Тебе - ничего. А Ольге?
Иван положил на край стола спичечный коробок и, резко поддев его большим пальцем, посмотрел, какой стороной упал.
– Сходится, - сказал он.
– Порядок... Если я не смогу вернуть Ольгу, попрошу тебя снова стать моей подругой... Слово <жена> у меня теперь прочно ассоциируется с понятием <несвобода>.
– У меня тревожно на душе, Иван... Честное слово... При всех моих недостатках - флегма, лишена склонности к истерии, - я ощущаю в воздухе что-то тревожное...
И как раз в это время пришел Гиви.
– Люди, тут дают что-нибудь поесть?
– спросил он.
– Я намотался за эти два часа, как олень...
– Яичницу, думаю, сделают, - сказала Лиза.
– Рассказывай скорей, что было...
...Тамара поехала в Мытищи, там зашла в клуб культуристов, поговорила с тренером Антиповым и, не отпустив такси, вернулась домой. Бросив занятия, Антипов отправился на Красноармейскую, в дом сорок, в квартиру, где живет Бласенков, Виталий Викентьевич. Пробыл у него минут десять и вернулся к себе; когда Гиви попросил записать его в члены клуба культуристов, Антипов ответил, что здесь принимают только местных, <да и потом, в вашем народе наш спорт не популярен, не выдержите нагрузок>.
После этого Гиви поехал в милицию; заместителем начальника угрозыска, по счастью, был однокашник, капитан Хмелев, он-то и помог справкой: Бласенков Виталий Викентьевич, пенсионер, привлекался в сорок пятом по недоброй памяти пятьдесят восьмой статье, пункт первый, измена родине; судила, однако, не тройка, а трибунал; с сорок третьего по сорок пятый Бласенков служил у Власова, был инструктором в пропагандистском лагере Дабендорф Русской освободительной армии, освобожден по амнистии в пятьдесят третьем...