Я сидела, глотая слезы, чувствуя, что остановилась здесь не просто так. И тут пришло время для Севиного сюрприза. Он вышел на связь так же неожиданно, как когда-то Рита, водрузившись в моем сознании как изображение в Скайпе. Глядя на него, я удивленно отметила, что он как будто постарел. Глубокими бороздами тянулись носогубные складки, уголки губ опустились, он посмотрел на меня исподлобья, и я заметила, как много продольных морщин перечерчивают его лоб. Глаза цвета бутылочного стекла смотрели внимательно, изучающе, словно силясь заглянуть в недоступную для него душу.

– Как ты?

– Ты знал, что сможешь потом выходить на связь со мной, как Рита?

– Да, она разрешила.

– Так это была ее воля, не твоя?

– Всегда. – Он опустил глаза и посмотрел в сторону. – И это должен был быть Фельдман. Но ты решила иначе.

– Я решила?

– Мы решили.

У меня снова на глаза выступили слезы. Я все понимала – это была война, и я ее проиграла. Ниже достоинства кидаться шахматными фигурами в противника, позволив загнать себя в угол. Но я ничего не могла с собой поделать. Сева значил для меня больше, чем друг, и больше, чем враг. Так было всегда – задолго до ночи, проведенной в «Ривьере», до наших скитаний по разрушенному миру. В нем продолжало жить мое детство, дружба наших родителей, в нем начиналось все, во что я когда-либо верила. Я не чувствовала ни обиды на мнимое предательство, ни разочарования, я не считала себя обманутой, какой-то частью своей души, я знала, что он продолжает меня любить – тем немногим, что у него осталось: памятью, наверное, памятью…

– Ты бы убила меня, если бы могла?

– Нет, я бы не смогла.

– И я. Послушай, я бы мог пожертвовать этой мертвой бесконечностью, если бы ты позвала меня.

– Куда бы я могла позвать тебя, дорогой?

Говоря это, я махнула рукой в сторону Дома писателей – пустого, разоренного, обесчещенного…

– Куда бы я позвала тебя? Что можно противопоставить мертвому бессмертию, если живое умерло много десятилетий назад?! Все, что у меня есть, этот демон, который зреет внутри меня с каждой минутой, и вероятнее всего, убьет при рождении… Это все, что мы в конце концов смогли дать миру. Все, что я вынуждена тебе предложить.

Он пристально смотрел мне в глаза, как будто хотел что-то сказать, но мучительно сомневался. Потом опустил глаза, сцепил руки в замок и поднес указательные пальцы к губам – словно в последнем порыве скрыть за ними рвущуюся наружу правду.

– Этот демон… Этот ребенок… Соня, он и есть вакцина, которая сделает людей неуязвимыми к яду вампиров. Да, да, я все знаю – и про то, что ты искала нашу кровь, чтобы Лобовский взял ее за основу и разработал сыворотку, знаю, зачем провожал тебя в Бутово, я знаю про Давида. Кровь нашего ребенка и есть готовая вакцина, ничего не нужно изобретать! Смесь света и тьмы, она дополняет недостающими качествами оба вида. Если ты отдашь ребенка вампирам… Но ты же так не поступишь, правда? Так что, милая, мы все-таки сумели дать миру людей больше, чем ты думаешь.

Его губы исказились в мучительной гримасе, лишь отдаленно напоминая улыбку. Севе было больно! Ему было больно, потому что он только что подписал договор о капитуляции и обращенных, и древних. Он бросил вызов Рите и всем вампирам в ее лице. Этот выбор сделала не я его сделал Сева! Выбор, который позволит людям встать на ноги, принять бой. Выбор, благодаря которому, те, кто растет нам на смену, больше не побегут. Впредь люди никогда не будут бегать от вампиров, и прятаться в лесах. А еще он подписал себе смертный приговор – и знал об этом.

– Сева?

– Да, милая?

– Мы понятия не имеем, по каким законам суждено вращаться этому миру – не мы их устанавливаем. Но для себя мы решили, что хорошо, а что плохо?

– Мы решили.

Свет ненадолго погас, затем перед моими глазами снова воцарился знакомый пейзаж: поросшие камышом своды реки, розовеющие стены Третьяковской галереи за рекой и мой дом.

«Ну что ж, значит, это еще не все».

Поморщившись от боли, с которой я начала постепенно свыкаться, я перебралась в плот и медленно поплыла в сторону Терехово. Солнце играло на чистой поверхности Яузы, улыбались каменными сводами старинные особняки, небо сияло яркой весенней голубизной. Мне так казалось.

Добравшись до острова, я не спеша направилась к Храму. Первым делом мне нужно было увидеть Давида, я чувствовала, что у меня оставалось совсем немного времени. Подойдя к калитке со стороны Дома Притчи, я пересекла небольшой сад. Я не знала, где он сейчас, может быть, даже на занятиях, тогда я бы стала ждать его, не входя в помещение. Мне было душно, мутило, нижняя часть живота словно налилась свинцом, и хотелось сесть. Неожиданно, огибая деревянную стену сруба, я наткнулась на Елочку. Она бежала по тропинке в льняной робе – белокурая, голубоглазая, со смеющимся лицом.

– Она! Она! – бросилась ко мне девочка, обнимая за шею. Я расцепила ее руки, свела вместе и поцеловала маленькие пальцы. Она смотрела на меня зачарованно, словно получила неожиданный подарок.

– Расскажи мне, где ты была?

Она схватила меня за руку и тянула к скамье, стоящей неподалеку под разросшимся кустом сирени. Мы сели, и Елочка, не спуская с меня глаз, ждала, когда я начну рассказывать о своих приключениях. Но у меня ком стоял в горле от одного ее вида. Больно терять кого-то одного из близких, но куда больнее терять их всех. Я смотрела в ее глаза и видела в них себя, видела своих подруг и сестру, всех, кто был до нее, и всех, кто от нее родится в будущем.