– Елик, милая, не мучай меня. Я так устала. Расскажи лучше, откуда ты бежишь?

– С занятий. Она, не могла бы ты со мной немного потренироваться? Мне кажется, я самая слабая из детей!

– Не страшно, ангел мой. Твоя сила не в крепких руках, твоя сила в мудрости, воле, в любви. Твоя сила – это Давид. Ты же знаешь об этом?

Вместо ответа она снова кинулась мне на шею и обняла.

– Знаю, знаю! Я обожаю Давида, не волнуйся! Ты нас одинаково любишь, скажи – одинаково?

Ее детское личико нахмурилось – она ждала ответ с серьезным лицом, и я знала, что ей движет не ревность. В ее чистом сердце неоткуда взяться этому чувству. Она искала подтверждения единства с ним, для нее было важно все, что объединяет их. Что бы это ни было, она с младенчества собирала полупрозрачные ниточки, из которых ткалась их общая судьба.

– Я люблю вас так, как никогда никого не любила. Я люблю не одинаково – а всегда вас двоих и не представляю одного без другого, – я поцеловала ее, убрала падающий на лоб льняной локон, и, взяв за руку, подняла со скамьи.

– Знаешь, где Давид? Отведи меня к нему.

Елочка побежала вперед вприпрыжку, дергая меня за руку, в легкой досаде от того, что я не успеваю вслед за ней. Подойдя к двери его комнаты, она неожиданно отпустила мою руку.

– Я не пойду, ладно? Знаешь, Давид какой-то странный сегодня. Я не понимаю его, и мне так грустно от этого…

Я отпустила ее, попросив найти Лобовского и передать, что буду ждать его в лазарете через час. Она поцеловала меня в щеку и убежала, как маленькая стройная лань, скрывшись между кустов и деревьев в дальнем конце сада. Некоторое время, я стояла у двери, не решаясь войти, прильнув пылающим лбом к ее белой, выкрашенной масляной краской поверхности. Затем приоткрыла ее и вошла в залитую солнцем комнату. Чукоча оторвал свою морду от могучих лап, навострил уши, посмотрел на меня и снова уткнулся носом в свою лежанку. Птицы в клетке что-то взволнованно зачирикали. Огромный рыжий кот спрыгнул откуда-то с верхней полки и подошел потереться о мои ноги. Давид сидел на полу, обхватив руками колени, прижавшись к ним лбом. Он даже не поднял головы на шум моих шагов.

Я подошла и села напротив, не зная, что ему сказать.

– Привет.

Он поднял на меня глаза – пронзительно синие сегодня, обведенные красной каймой от слез. Бледное осунувшееся лицо было словно вылеплено из воска, и лишь в тех местах, которыми он прижимался к ткани брюк, расплылись красные пятна.

– Давид, я достала то, что ты так хотел. Ты скоро сможешь выйти отсюда, ничего не опасаясь, ничем не рискуя. Ты сможешь уже очень скоро ввязаться в первую битву – все это уже почти случилось, слышишь?

– Я знаю, – тихо сказал он. – Я что-то вижу, Сона. Это невнятная полуявь, полусон, но этого достаточно, чтобы я понял, что будет дальше. Я знаю больше, чем ты думаешь, больше, чем можешь себе представить. Но я понимаю тебя… Лучше тебя самой. И это самое ужасное, что со мной происходило когда-либо.

– Мальчик мой! – я бросилась к его ногам и обняла его колени. Он опустил лицо в мои волосы, и так мы сидели. Долго, пока меня не начало мутить. Тогда я тяжело отползла от него и привалилась к стене. У обоих в глазах стояли слезы.

– Чтобы ты сказала мне, если бы знала, что видишь в последний раз?

– Я бы сказала: «Будь. Все, что нужно, – в тебе».

– Как я буду без тебя, Сона?

– Я всегда буду с тобой. Я найду способ. Я слишком люблю тебя, чтобы оставить. Я буду в тебе, в Елочке, во всех вас! Будь мужественным, мой мальчик.

Не в силах продолжать эту пытку, я резко встала и направилась к двери.

– Сона, – позвал он, заставив меня повернуться к нему, – ты даришь мне Замоскворечье? Яузу? Старую церковь в Кадашах? Заброшенные трамвайные пути на Новокузнецкой? Купола церкви в Пыжах? Вид на Спасскую башню с крыши твоего дома? Дикие розы в церковном сквере за ним? Голубое здание библиотеки, у которой гуляла в детстве? Скажи, что ты даришь мне все это, – он улыбался мне сквозь слезы.

– Я дарю тебе свой дом. Я дарю тебе все, что для меня когда-либо было дорого.

– Я верну нам все, что ты любила. Обещаю.

Мы стояли с Лобовским посреди белых стен лазарета напротив друг друга как дуэлянты. Пробирку с кровью Егора я поставила перед ним на небольшой жестяной столик.

– Я принесла, что обещала, Юрий Аркадьевич.

Он смотрел на меня из-под мохнатых бровей, насупившись, словно чуя подвох. На нем все еще была надета белая накрахмаленная шапочка лаборанта. Отсюда, с какой-то бесконечности, откуда мне все уже казалось далеким и несущественным, он казался мне стариком. Не отцом-основателем нового человеческого мира, а обычным уставшим, немощным стариком, который сохранял в себе искру жизни только нечеловеческим усилием воли.

– И я так понимаю, что это, конечно же, не то, что ты собираешься сообщить…

– Да, это так. Я принесла готовую вакцину. Прямо сейчас она внутри и уже готова разорвать меня на части. Это дитя – оно от вампира, и оно должно увидеть свет до того, как почувствует в себе силу его уничтожить.

Он закрыл глаза и впился узловатыми пальцами в край жестяного столика с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

– Она, зачем? Ты подумала о Давиде?

– Давид отпустил меня.

Он смотрел на меня влажными старыми глазами, в которых я впервые за всю историю нашего знакомства видела нежность. – Так значит, сила женщины, по-прежнему в слабости?