На съезде влево Андрей притормозил и стал на обочине перед остановкой. На облупленной и исписанной матюками стене (вот уж действительно, великий и могучий) приветом из прошлого висел телефон-автомат. Впрочем, не такой уж и древний. С кнопками вместо диска и щелью для платежной карты вместо прорези сверху для двухкопеечных монет.

«Два километра за аулом», — сказала Зурида. Эти слова можно было интерпретировать по-разному. Навигатор предлагал проехать сквозь аул и двигаться до пункта назначения вдоль реки, но чутье подсказывало, что далеко по этой дороге не уедешь. Лучше позвонить.

В пути внимание в основном было занято дорогой, и поэтому только теперь, остановившись, Андрей в полной мере ощутил, в какую глушь он забрался. Он выключил радио и опустил до конца стекло.

Гравийный съезд в аул с узкой, едва различимой колеей зарос бурьяном. По мере удаления от асфальта бурьян становился все гуще и выше. В нем тонули престарелые сарайчики и хатки. Многие из них были наполовину разрушены, в других не было стекол, и даже, кажется, совсем недавно построенная большая мечеть с пыльными зелеными куполами, выглядела довольно угрюмо. Людей не было. В небе кружили ласточки. Они ныряли под провисшими проводами, залетали в пустые окна заброшенных домов и вылетали с другой стороны. Все это мало походило на Полькино, где родился и вырос Андрей и образ которого он держал в голове, представляя себе новое место жительства.

Ты ищешь не уютное местечко, а точку опоры, и выглядеть она может, как угодно.

Это верно. Точка опоры. Надежная и крепкая точка опоры. Не чтобы перевернуть мир — эта юношеская мечта давно похоронена под толстым слоем прожитых лет, и ни разрыв с женой, ни безделие с пьянством никогда не смогут воскресить ее. Да и ни к чему. Все, что нужно — это удержаться на ногах.

Хазрет вел коров и смотрел на солнце. По этой дороге он ходил еще ребенком и помнил ее, когда она была тропой, на которой с трудом могли разъехаться два всадника. Солнце тогда было не таким злым, а коровы не такими упрямыми и непослушными.

Засуха продолжалась третий месяц. Ни дождя, ни даже росы. Река обмелела. От жары к обеду начинала болеть голова и успокаивалась только после захода солнца. Хорошая трава на Бараньей Горке совсем выгорела, осталась только полынь в оврагах, от которой горчило молоко. Саша, водитель с молоковоза, уже дважды говорил, что так не пойдет, и скоро, хочешь не хочешь, придется пасти у реки, рядом с лесом.

«Это все из-за восточного ветра, — сказала бы прежняя Зулейха. — Восточный ветер всегда приносит беду». Он напомнил бы ей про то, что Аллах запрещает верить в приметы, а она бы сказала, что это не примета, потому что так оно и есть. Теперь с ней не поспоришь — как и все остальные, вечером у ореха она говорит только про Хохотуна, и ни о чем больше.

До намаза оставалось чуть больше часа, а нужно было еще напоить коров. В начале лета Гульнара стала бояться реки и пила только колодезную воду.

— Опаздываем, моя хорошая. Давай, шевелись, — Хазрет легонько стукнул Звездочку палкой по спине и сам прибавил шаг.

Если повезет, они окажутся дома раньше, чем во рту появится горьковатый привкус и начнет колоть в правом боку. То ли печень, то ли желчный пузырь — одним словом, старость. Но если вовремя успеть прилечь, через несколько минут все пройдет.

За спиной послышался шум колес. Машина была не местной, Хазрет понял это еще до того, как обернулся. Слишком медленно она двигалась и слишком неуверенно объезжала ямы. Поравнявшись с Гульнарой, машина притормозила, и Хазрет увидел за рулем человека из города, похожего на собаку, которая ищет зарытую кость. Салон машины был завален картонными коробками, одеждой и всякими побрякушками со шнурами, которыми набивают свои дома теперешние люди. В гости с собой столько барахла не берут.

Хазрету было восемь, когда он впервые увидел незнакомца на дороге. Это был всадник в военной форме, а следом за ним ехал отряд. Они перебили много мужчин, в том числе деда по матери, и угнали скот. Десять лет спустя по этой же дороге в аул пришел другой незнакомец — чуть живой нищий. Семья хромого Умара накормила его, но он все равно умер, и в течение двух недель следом за ним отправилась еще половина селения. Брюшной тиф. Горе очень часто приходило в аул по дороге. Больше, чем дорогу, Хазрет ненавидел только лес.

— Салам алей кум, уважаемый, — сказал Хазрет и в приветствии поднял руку с посохом.

Человек что-то ответил и отвернулся. Машина продолжала медленно катиться мимо коров.

— Остановись, пожалуйста, — крикнул Хазрет и тут же устыдился собственного поступка.

То, что должно было звучать, как вежливое требование, прозвучало как унизительная просьба. Он разучился говорить за то время, пока его единственными собеседниками оставались коровы и призраки.

— Ты слышишь меня?! — крикнул он удаляющейся машине вслед. — Стой, шайтан. Туда нельзя. Разворачивайся! Езжай домой!

Машина остановилась на развилке, но, конечно, не для того, чтобы развернуться. В последнее время Хазрета не слышал никто: ни коровы, ни люди, ни Всевышний.

На тополях Андрей свернул влево, в сторону реки, на разбитую гравийку. Проехал мимо ржавого шлагбаума и остановился на том месте, с которого был сделан заглавный снимок в объявлении о продаже фермы. Одинокий дом из серого ракушечника среди заросшего двора напоминал заброшенную дачу. Атмосферу запустения и разрухи дополняли два сарая с проваленными шиферными крышами. Во дворе инопланетным космическим кораблем стоял сверкающий на солнце ярко-желтый «Опель», из багажника которого торчала упакованная в полиэтилен алюминиевая лестница.