Шрифт:
Хоть и больна нога у Ильи, да ходко идет он по тайге.
Идет, торопится. Вдруг видит: за поворотом упряжка стоит. Шаман перевязывает нарту, плохо уложенную второпях. Подбежал к нему Илья, да как схватит его, как встряхнет!
Шаман заорал от неожиданности. Кричит что-то непонятное, не то заклинания, не то мольбу. Только Илья, как рысь, трепал его, перекидывал из стороны в сторону.
«Жадный волк! Хитрая лиса! Злой обманщик!» — кричал в ярости Илья.
«Бери все!» — взмолился шаман.
И сказал на это Илья: «Я всю жизнь живу в тайге. Всю исходил ее, избороздил, а богатства такого не видывал, и не надо мне его, чужого да краденого! Только знай и ты, бессовестный, чтоб ноги твоей больше здесь не было. Возьми нарту и убирайся прочь! Расскажи теперь в песнях своих, как охотник ограбил тебя, коли совести нет. Только знай, что все это тебе не достанется».
Повернув шаманские упряжки, поехал Илья обратно к реке и к шайтану.
Приехал охотник к месту заветному. Всюду идолы торчат, на кольях скрипят, от ветра поворачиваются.
Страшно Илье, жутко.
Развязал он нарты и сбросил все в горную быструю речку. Река подхватила легкие дорогие меха и унесла их вместе с шугой.
Душа Ильи была переполнена гневом, тоской и обидой. Ему хотелось крикнуть на всю тайгу, но только стон вырвался из его груди.
Илья выпил ледяной воды и снова подошел к упряжкам. Распряг оленей и пустил их на волю в тайгу, а сам направился с шайтаном расправляться. Взобрался на скалу, где деревянный шайтан стоял, тронуть хотел, да страшно стало. Однако вспомнил Илья, что обман все это, осмелился: «Неверный шайтан, обманчивый». Как схватит его Илья, да как бросит с утеса каменного, — только шум раздался кругом. Покатился шайтан, загрохотал о камни и бултыхнулся прямо в речку горную, быструю.
От шума да грохота сильного пробудились птицы и звери. Прокричала сонно сова и села на то место, где шайтан стоял.
А Илья домой пошел.
И не знал никто про случившееся, только жадный шаман в эти места больше не езживал, нашел, видно, новый Молебный камень.
Знали обо всем только старые охотники, знали, да помалкивали, да потихоньку над шаманом посмеивались. А место-то и речку и теперь Шайтанкой зовут.
Трусливое сердце
Силы у Ювана было хоть отбавляй, и зла столько же. Плохо, когда не знает человек, куда силу девать. Потому и не любили его, на праздники никто не приглашал. А он от этого еще злее был. В молодые-то годы приглашали, да только все праздники, где он бывал, драками заканчивались: всегда Юван с кем-нибудь ссорился. Худая молва быстро летит по свету. За все это и перестали его в гости звать.
От обиды такой уехал он далеко от других юрт, чтобы никого не видеть, никого не встречать.
Жена у него была — Огафьей звали: тихая-тихая, молчаливая. Посмотрит только на нее Юван, а она сразу вся задрожит, как осиновый лист на ветру. Да и олени, и собаки его боялись, так как каждый на своих боках испытал его пинки и удары. А бывало, когда узнавал Юван, что у кого-то праздник, знали все — не будет покоя в его юрте. Едет тогда Юван за далекие версты, берет огненной воды и приезжает домой чуть жив. Все в юрте и вокруг стихнут, кажется, перестают дышать: Огафья, олени, собаки. Даже деревья, кажется Огафье, не машут своими ветками, а притихли и слушают, как бушует Юван. «Какой злой Юван!» — говорили все.
Обидит он Огафью и как только уснет, наденет она лыжи да убежит в тайгу к оленям. Они ласкаются к ней: лижут ее руки, мычат, будто жалуются, и сами жалеют ее.
Проснется Юван, скучно ему, что никто не слушает его, пойдет, найдет Огафью, растолкает оленей, приведет ее домой да снова набьет.
Плохо живет Огафья. А куда пойдешь? Увозил раз ее старик Номин, да Юван такой шум учинил, чуть юрту всю не раскидал, забрал Огафью. Родных нет у Огафьи, другие боятся Ювана. Вот и жила она, слушала ругань да носила побои. А куда денешься? Все равно Юван найдет. Думали все, что стариком будет Юван лучше, перестанет буянить — да нет! Замечает Огафья, что он еще злее стал.
Раз ушел Юван на охоту, долго его не было. Огафья взяла чуман да пошла в лес к зверям. Пойду, думает, попрошу у зверей воды, которую они пьют, может, напившись ее, Юван добрее будет. Долго встречи ждать не пришлось. Видит, лиса хвостом виляет. Ушки навострила. Обхитрить кого-то хочет. Увидела Огафью — поклонилась низко.
«Лисанька, — говорит Огафья, — дай мне воды твоей, которую пьешь. Может, сердце лучше будет у моего Ювана».
«Не жаль, Огафьюшка, да только хитрить он перед тобою будет». — «Не беда! Хитрость тоже нужна человеку. Может, зло и пройдет у него». — «На!» — И лиса налила ей воды своей.