Шрифт:
Её рука на мгновение замерла над его раной, и он вздрогнул, то ли от боли, то ли от её прикосновения. Всего на секунду их взгляды встретились. Но в этой секунде было всё: прошлое, о котором я не знала, боль, обида и что-то, чему я не могла подобрать имени. Что-то, что заставило эту суровую, непроницаемую женщину дрожать, а этого фанатичного слугу Ордена — смотреть на неё так, словно она была единственным человеком в комнате.
Агафья тут же опустила глаза и торопливо, уже без прежней неуверенности, закончила перевязку.
— Пей, — коротко бросила она, кивнув на отвар. — Через час дам ещё.
Она развернулась и вышла так же бесшумно, как и вошла. Дамиан долго смотрел ей вслед, сжав кулак на подлокотнике кресла.
Я поняла, что стала свидетелем чего-то глубоко личного, что было спрятано под слоями долга, обетов и старых обид. И этот незваный свидетель в моём доме принёс с собой не только защиту, но и призраков своего прошлого.
От тяжёлых мыслей меня отвлекло лёгкое царапанье в оконное стекло. Пеструха сидела на подоконнике и нетерпеливо стучала клювом по раме. В её глазах плясали умные, шкодливые огоньки.
Я открыла окно. Она тут же впорхнула внутрь, пронеслась по комнате и опустилась мне на плечо, что-то уронив на пол. Это был маленький, туго свёрнутый клочок бумаги.
Я подняла записку и уже знала, от кого она. Щукин.
— Где ты это взяла? — прошептала я, поглаживая её пёстрые перья.
В ответ она издала звук, удивительно похожий на злорадный смешок.
Я выбежала на крыльцо. Карета и основной отряд уже скрылись за поворотом, но я увидела его — одинокого всадника, который отделился от них и теперь спешил по другой дороге, в сторону почтового тракта.
Я вернулась в кабинет, где уже собрались Михаил и спешно приехавший Дорохов.
— Щукин не смирился с поражением, — я положила записку на стол. — Он отправил гонца, но Пеструха оказалась быстрее.
Михаил развернул записку. Бумага была исписана мелкими, колючими символами, выстроенными в строгие ряды. Шифр.
— Проклятье, — процедил он, вглядываясь в знаки. — Это шифр Тайной канцелярии. Старого образца, но очень надёжный. Я знаю его, но на расшифровку вручную уйдёт несколько дней, которых у нас нет.
Дорохов, молчавший до этого, протянул свою широкую ладонь.
— Дайте-ка сюда.
Он взял записку и достал из-за пазухи весточный камень. У него он был гладким, чёрного цвета, похожим на речную гальку. Такого цвета весточные камни обычно бывают у имперских связистов. Он положил записку на камень и зажал его в кулаке, закрыв глаза. Камень в его руке начал слабо светиться изнутри тусклым, фиолетовым светом.
— У меня в столице есть человек. Бывший шифровальщик из Канцелярии, — глухо произнёс генерал, не открывая глаз. — Он многим мне обязан. Камень связан с таким же у него.
Несколько минут он стоял неподвижно, и только биение жилки у него на виске говорило о предельном напряжении. Потом свечение камня погасло.
— Готово, — он открыл глаза и выдохнул. — Я отправил ему копию шифра. Он обещал дать ответ, как только сможет. Может, через час, а может, через три.
Он положил камень на стол. Теперь это был просто кусок отполированного обсидиана, но в нём таилось послание врага.
Мы перехватили их переписку. Теперь оставалось дождаться, когда человек Дорохова переведёт её на язык, который мы понимаем.
А за окном медленно сгущались сумерки. Время, выигранное нами, истекало с каждой минутой.
Глава 32
Время, выигранное у столичных чиновников, превратилось в густой, тягучий сироп. Оно ползло, и каждая минута была наполнена свинцовым ожиданием. Мы сидели в кабинете Михаила: я, он и генерал Дорохов. Никто не разговаривал. Все взгляды были прикованы к одному предмету на столе — чёрному, гладкому весточному камню. Он лежал там, холодный и безжизненный, храня в своей обсидиановой глубине тайну врага.
За окном сгущался синий сумрак. Варя зажгла в коридоре лампы, их тёплый свет ложился на пол узкими полосами, но сюда, в кабинет, он почти не проникал. Мы сидели в полумраке, и эта игра теней только усиливала напряжение. Я пыталась думать о плане посадки, о силе, которую нужно будет собрать, о словах, которые я скажу земле. Но все мысли возвращались к этому камню и к шифру. К неизвестному врагу, который дёргал за ниточки из далёкой столицы.
Я смотрела на своих спутников. Михаил стоял у окна, скрестив руки на груди, его силуэт чётко вырисовывался на фоне темнеющего неба. Он был спокоен, как всегда, перед боем, но я чувствовала его внутреннее напряжение. Оно вибрировало в воздухе, как натянутая тетива. Дорохов сидел в кресле, массивный, неподвижный, как скала. Его лицо было непроницаемо, но пальцы, лежащие на эфесе сабли, время от времени нервно сжимались.