Семенов Юлиан
Шрифт:
– Здравствуй, Настьюшка, - улыбнулся Серебровский и хотел было, обняв ее за шею, поцеловать в лоб, но она чуть отодвинулась от его руки, и он только тогда понял, что перед ним уже не подросток-олененок, а красивая девушка - высокая, рыжеволосая, с глазами, которые сейчас погасли, сделавшись спокойно-синими.
– А это кто?
– спросила Настя, не поворачиваясь к Кате.
– Катя, - ответил Серебровский.
– Мы здесь рисуем, - пояснила Катя.
– Студенты, что ль?
– Студенты... Вы бы не согласились мне попозировать?
– спросила Катя.
– Фотографировать, что ль, хотите?
– Рисовать...
– А чего рисовать? Фотоаппараты на это продаются... Дядя Шура, ну, я пойду... Коровы мои разбредутся... Может, навестите? Папаня рад будет, он вас вспоминает...
– Обязательно приду, Настьюшка. Я сначала в лесу отсыпался... Теперь отошел. И приду.
– Вы же хотели купить молока, - сказала Катя.
– Настя, тут где можно молоко купить?
– Кому?
– Деду...
– Какому деду?
– Мне, - пояснил Серебровский и снова полез за сигаретами.
– Она что - внучка вам?
– со странной надеждой спросила Настя.
Катя рассмеялась и ответила:
– Внучка... У меня дед молодой, хорохорится...
Лицо Насти враз ожесточилось, и она ответила, повернувшись к Серебровскому:
– Я вам сама принесу молока, Александр Яковлевич, мне Ромка объяснил, где вы живете.
– Спасибо.
– Дайте мне закурить, - сказала Катя, глядя вслед девушке, которая почти совсем скрылась в траве, только рыжая голова ее прорезала синь луга.
– Не дам, - ответил Серебровский.
– Это дурной тон, когда девушки курят.
– Жалко импортных...
– До свидания, - сказал Серебровский и пошел к лесу, не оборачиваясь.
<Старый идиот, - думал он, глубоко затягиваясь.
– Правды, правды, ничего, кроме правды. Примочка лжи, как свинцовая вода от синяков. Мы все ждем этой примочки. Наверное, и семидесятилетние думают наедине с собой, что еще не все кончено, и что возможно чудо, и что можно еще все вернуть, если только бегать по утрам сорок минут и принимать ледяную ванну. Конечно, не все пропало, если любить дело, свое дело. А я люблю мое дело, и я не могу без него жить, и ничего не кончено. Зачем мне понадобилось идти за этим чертовым молоком?!>
Он шел размашисто, часто хмурился, много курил, и, когда пришел к себе, спина его взмокла от пота, и он сбросил рубашку, снял брюки и начал стягивать трусы, чтобы окунуться в море, но замер, потому что услыхал за спиной голос Кати:
– Мне обнаженная натура не нужна... Для этого есть Аполлоны...
Он обернулся, нахмурившись еще больше.
Катя жевала травинку. Она держала ее в пальцах, как сигарету.
– Это я курю, - пояснила она.
– Даже затягиваясь. Видите? А с девочкой вы плохо говорили, дядя Шура. Девочка в вас влюблена... А никто так не влюбляется в четырнадцать лет, как девочки. Особенно в умного, седого дядю, который называет себя дедом. Кокетки вы все - ваше поколение, - пояснила она, - кокетки... Не дожили своего, бедненькие, не долюбили... Одевайтесь, а то вы как в бане...
Она легла в мох, утонув в нем, зажмурила глаза и тихо, словно засыпая, прочитала:
В траве, меж диких бальзаминов,
Ромашек и лесных купав,
Лежим мы, руки запрокинув
И к небу головы задрав...
Натягивая штанину, танцуя на одной ноге, Серебровский хмуро продолжил:
Трава на просеке сосновой
Непроходима и густа.
Мы переглянемся и снова
Меняем позы и места.
Танцуя на одной ноге, он споткнулся об корень, выругался, упал в золу костра, а когда поднялся и Катя посмотрела на него, она рассмеялась и сквозь смех, вытирая слезы, повторила:
– Вы на домового... на черта... похожи... домового...
2
Григорий Васильевич принес с чердака вяленых судаков, а жена его Елена Павловна достала из погреба малосольных огурчиков - маленьких, шершавых, один к одному.
– Колбасы порежь, - сказал Григорий Васильевич жене, откупоривая бутылку шампанского.
– Зачем колбаса?
– спросила Катя.
– Рыба такая вкусная.
– Так колбаса ведь из города, - удивленно ответил Григорий Васильевич.
– Как же без колбаски? Без нее стол торжество теряет...
– Они ж городские, - сказала Настенька.
– У них колбаса не в радость.
Девушка сидела поодаль, возле окна, и закатные лучи солнца, обтекая ее, делали контуры траурными, бело-черными, и лица ее не было видно, только изредка, когда она чуть наклонялась вперед, маслено, как вечерняя морская вода, высвечивались глаза.
– Угощай гостей, - сказала Елена Павловна, - заговоришь людей-то, министр... Ему бы все поговорить, - улыбнулась она Серебровскому, - к старчеству язык распустил, нет теперь на него страху... Настька, садись...