Княгиня схватилась за юбку.

— У меня ничего больше нет!

— Не кричи на меня, проигравшая бой с кринолином. В твоём сундуке лежат распрекрасные штаны. И рубашки вон, и жилет. Тебе они явно впору, примерь.

— Это вещи Гавриила! — щёки княгини вдруг вспыхнули. — Мужские! Я не могу!

— Можешь, козочка, можешь. — Тон голоса снова стал непреклонным. — И не вздумай рыдать, ненавижу такое. Лучше вспомни о том, как смотрел на тебя этот… индюк. А если завтра явится другой? Девица всегда уязвима. А будешь выглядеть как мальчишка — все мимо пройдут. Разве что подзатыльник отвесят.

— Это неприлично! — тихо пискнула Ольга. — Я же… Волынская!

— Переживёшь, — очень холодно возразила беззвучная собеседница. — Я ведь тоже Волынская, и ничего, не жужжу. Княгиня немытая, ты в стекло на себя посмотри.

Ольга послушно перевела взгляд на окно. На старой шелковице в этом году будет множество ягод…

— На себя, я сказала!

Разглядывать тощую фигуру в мутном отражении оказалось занятием… неприятным. Спутанные белые космы ниже пояса — предмет зависти тех немногих подружек, которые были у юной княжны. В гимназию болезненную Оленьку родители не отпустили, и с ней занимались домашние учителя… Бледное, осунувшееся лицо, заострившийся нос, синяки под запавшими глазами… И дурацкое платье, в котором она так нелепо застряла.

— Это твоя реальность, — внятно произнесла подселенка. — И с этим мы будем работать. Раздевайся.

Закусив губу, Ольга молча стянула несчастное платье через ноги и, швырнув его на кровать, достала из сундука вещи Гарика.

Штаны оказались широковаты, льняная рубаха просторна, зато расшитый тесьмой жилет сел как влитой. Удобно. И даже вполне симпатично, особенно если забыть о том, что ты всё-таки девушка. Повертевшись перед окном, Ольга невесело усмехнулась.

— Вот так, — одобрила невидимка. — Теперь волосы.

— Что — волосы?

— Режем к чёртовой матери. У тебя ножницы есть?

— Ты с ума сошла.

— Ничуть. Посмотри на себя, нечёсаная княгиня. Ты не можешь за ними нормально ухаживать. Режь.

— Это всё, что осталось от прежней меня, — прошептала княгиня.

— Тем более резать и сжечь. Избавляйся от прошлого.

Ольга долго стояла, глядя на расплывчатое отражение. Длинные, крупно вьющиеся, очень светлые пряди — статью и мастью дочь пошла в отца. Гарик же родился точной копией матери: невысокий и смуглый, чернявый, он с раннего детства дразнил её куклой. Кукла и есть… Только глаза у них были похожи, карие, тёмные.

— Давай, козочка, — подселенка не унималась. — Я жду.

И княгиня взяла со стола старый охотничий нож. Ножниц у неё не было. Пальцами подняла прядь волос и зажмурилась. Руки крупно дрожали.

Раз.

Прядь упала на пол. Ничего не случилось. Гром не грянул, потолок не обрушился.

Ещё прядь. И ещё.

Нож был всё-таки туповат, волосы очень густые и непослушные. Они падали на пол, на плечи, липли к ткани рубахи. Её прошлое светлым ворохом покрывало глиняный пол.

Подселенка ей не мешала. Умеет она промолчать, когда нужно. Не подгоняла, не комментировала, терпеливо ждала.

Сколько времени это длилось? Ольга не знала, часов в доме не было. Но когда всё закончилось, из мутного оконного стекла на неё посмотрел очень худенький, большеглазый мальчишка лет шестнадцати. Светлые волосы неровными прядями падали на скулы и на лоб, открывали длинную, тонкую шею. Только губы по-девичьи пухлые. Но в мужском платье кто станет вглядываться в неё?

Ольга медленно провела ладонью по голове. Ощущение было странным, пугающим. Шее холодно, уши мёрзнут.

— Ну… — задумчиво произнесла подселенка. — Даже лучше, чем я ожидала. Волосы в печку закинь и пошли уже, козочка. У нас дела.

Хорошо это, когда есть дела. Раньше Ольга и не подозревала, насколько…

Старый сад был прекрасен. Майское буйство обрушилось хаосом цвета и запахов. Сирень, сладкий ранний жасмин, пряный тимьян, дурманящий ландыш. Ветви яблонь как снегом покрыты цветами. Вымощенная кирпичом дорожка, заросшая почти полностью, витиевато петляла среди буйства зелени.

Ольга шла, то и дело цепляясь ногами о корни. Новая одежда сидела иначе, чем привычное платье: ткань по-другому ложилась на плечи, штанины липли к босым ногам, длинные рукава презабавно болтались. Но идти было легче. Она и не знала, что значит ходить без тяжёлого подола, волочащегося по земле.

— Никак не привыкну, — сказала она вслух.

— Помалкивай, козочка. Если не хочешь прослыть сумасшедшей.

— Здесь нет никого.

— К этому тоже привыкнуть легко.