И дорогая.

На неё всегда находится покупатель. Но эту Крыс сберег.

А вот отвращение белесое, с прожилками. И даже блеск лака не делает его нарядным. Боль — лиловый всех оттенков. Её, как и тоску, несут охотно, порой и вовсе даром. Отчаяние…

Отчаяние тёмно-синее, как небо.

Красивое.

А вот веселье разное. Но чаще всего мутное, больное, такое получается, когда рождено оно дурманным зельем. И не только веселье, кошмары тоже несут эту муть. С ними Кая особенно не любила работать. Почему-то кошмары легко привязывались. Они кололи пальцы, норовили оставить невидимую занозу, которая потом, во сне, прорастала чужими образами.

Хуже только надежда.

Почему-то надежды приносили уже больными, с изъянами, а порой и вовсе едва-едва теплившимися. И Крыс ворчал, что с ними вечно тянут до последнего, боятся отдать, хотя от них одни лишь беды. А так отдал и всё, и живи себе спокойно, точно зная, какова жизнь на самом деле.

От чужих умирающих надежд во рту оставался горьковато-кислый привкус, который не способен был перебить даже острый суп из харчевни Беззубого Надёжи. Или горький кофейный напиток, который Крыс заваривал в старой жестянке.

Он все эти дни держался будто бы в стороне. Только когда флаконы остывали и приходило время складывать их в узкую шкатулу-хранилище, Крыс оживал.

— Смотри, — сказал он первый раз и пожелтевший ноготь упёрся в край. — Каждый сам выбирает принцип. Кто-то по силе, кто-то по выраженности. Кто-то просто по цвету. Переворачиваешь вниз крышкой, а дно прозрачное, и всё хорошо видно.

Флаконы из горного хрусталя цвет усиливали. И сами почти в нём растворялись, поэтому казалось, что в ячейках лежат аккуратные круглые жемчужины.

— Если нужно использовать, то не забудь залить остаток, — напомнил он.

— Да.

— Запаса хватит тебе на пару месяцев.

— А потом?

— Будешь жива — найдёшь, как пополнить.

Прозвучало, мягко говоря, не слишком обнадёживающе. Но Крыс никогда не пытался обнадёживать. Он всегда или говорил правду, или молчал.

Семь дней.

У Каи ушло семь дней, чтобы переработать всё. И то последнюю дюжину бутылок Крыс просто смахнул в корзину, бросив:

— Выдохлись. Нечего попусту силы тратить.

В другой раз она, может, и рискнула бы поспорить, потому что в серой мути болтались живые искры, но сейчас Кае стало всё равно. Пожалуй, будь её воля, она бы и уснула прямо там, за столом.

— Ешь, — Крыс сам закрыл шкатулку и поставил на крышку миску с похлёбкой. — Давай, не кривись. Надо есть.

— А ты? — она посмотрела на него и поразилась тому, как сильно изменилось его лицо.

Узкое.

С пожелтевшей какой-то набрякшей кожей. Складки век и те раздуло и казалось, что они сомкнулись плотно, грозя раздавить глазные яблоки. Шея же сделалась худой. Она торчала из старой кофты, и выпирал острый кадык, натягивая ту же желтоватую с прорезающейся щетиной кожу.

— Мне уже не поможет.

И запах от него исходил острый, резкий. Кисловатый пот и ещё что-то иное, что Кая улавливала у клиентов. Готовность?

Правда, только её.

Ни отчаяния. Ни страха. Ни иных эмоций.

— Ешь уже, — повторил Крыс, обходя её стороной. Он сдвинул табурет, опустился на него, как-то сгорбившись.

А Кая впервые подумала, что понятия не имеет, сколько ему лет.

А ещё, как его зовут.

— Как тебя зовут? — спросила она, зачерпнув вязкое густое варево. От похлебки пахло чесноком и острым перцем, которого, как и чеснока, не жалели. — На самом деле?

— Страх потеряла?

— Ты умираешь, — сказала она и почему-то добавила. — Мне жаль.

— Себя или меня?

Кая задумалась.

— И себя тоже. Придётся уходить.

Потому что это Крыса здесь опасаются. Это его имя и мрачная слава заставляет городские стаи обходить их нору стороной. А его не станет, и что тогда? Вернее, Кая слишком хорошо представляла себе, что будет тогда. И поэтому понимала: оставаться нельзя.

— И куда пойдёшь?

— Не знаю. Думала. Но…

Она проглотила ложку похлёбки. И вторую. Даже перец не способен оказался перебить стойкий дух падали. И очень характерный привкус мяса. Зверь из-за стены? Пускай.

Они тоже съедобны.

— Идей нет?

— Нет, — вынуждена была признать она. — Я надеялась, что ты протянешь ещё пару лет.

— Я тоже, — он усмехнулся. У Крыса не хватало зубов, там, дальше, а те, что остались, были длинны и желты. Они выглядывали из бледных дёсен тонкими кривыми палочками. — Но как есть, так есть. В Трущобах тебе оставаться нельзя.

Кая кивнула. Это очевидно.

— Весёлый дом — не вариант, что бы там не напевала старая потаскуха. Напевала ведь?

Кая пожала плечами. Да, госпожа Весела подходила дважды. И девиц своих подсылала, которые корчили рожи, рассказывая, как хорошо и сытно им живётся.