Шрифт:
Раз и два… мертвое сердце бьется чересчур уж быстро, а значит, надо обождать. Он поднял руку и приказал:
— Перерыв.
Снова поморщился.
Все-таки камней нужно было брать больше. И золота на опоясывающий контур. Причем дело даже не в количестве, но в чистоте его. Это, мешанное с медью в равных пропорциях, силу проводило хуже, вот она и просачивалась за пределы, скапливаясь вокруг камней, накаляя их, заставляя их биться ярче, быстрее.
И эти помехи нагревали контур изнутри.
А ведь едва-едва половина обряда прошла. Теперь вот с каждой новой жертвой пульсация ускоряется, что просто-напросто опасно. Проводимость потока вышла ниже, чем он рассчитывал. Узкие каналы едва-едва справляются, а камни вовсе того и гляди треснут.
И кто будет виноват?
— Скажи, пусть певчим принесут укрепляющее питье, — произнес Аахым не оборачиваясь. Младший стоял там, где и должно — за левым плечом в трех шагах, в позе, выражающей и почтительность, и внимание. — И надо заменить тех, кто совсем ослабел. Выведи пока. Пусть отдохнут…
Певцов тоже маловато, поэтому волей-неволей приходится беречь.
Младший кивнул и отступил.
Хороший юноша.
Старательный. А главное, с пониманием. В обморок не падает, истерик не устраивает, тих и незаметен… пожалуй, даже чересчур тих и незаметен. А еще услужлив и старателен, что, конечно, весьма удобно, но в то же время внушает определенные подозрения, поскольку Аахым прекрасно помнит, что сам таким был.
Служил.
Старался. Тенью следовал за наставником, не забывая восхищаться мудростью его. А заодно смотрел, запоминал и записывал кое-что… малые прегрешения. У всех есть свои малые прегрешения, но если выждать момент и представить их в правильном свете, то величина не будет иметь значения.
Так что нужно быть аккуратнее с мальчишкой.
— Господин, — шелестящий шепот раздался за спиной. — Валисий-ханай нижайше молит о разговоре.
Паренек поклонился ещё ниже.
И чашу подал с холодной водой, в которой плавали мятные листья.
И все именно так, как должно… точно кто-то стоит за мальчишкой, кто-то направляет и подсказывает.
Аахым изобразил улыбку.
— Так уж и молит?
Мальчишка изобразил легкое смущение.
— Нет. Скорее даже он изволит настаивать. Мне кажется, его обуревают сомнения. И не только его.
Ханы…
Самоуверенные, наглые и полагающие себя вершителями судеб. Но такие нужные, и потому отмахнуться от просьбы-требования нельзя. Пока во всяком случае.
— Веди, — воду Аахым выпил, коснулся камня, убеждаясь, что потоки силы не собираются гаснуть. Напротив, переполненные камни отдавали энергию медленно, слишком даже медленно.
А все почему?
Из жадности. Из непонимания.
Подвалы храмов полны золота. Оно лежит там, покрываясь пылью, в монетах. В украшениях, которыми обвешивают себя жрицы. Да и жрецы не отстают. Взять те же церемониальные облачения Верховного. Старик едва стоит под тяжестью его, но нет, не откажется. А погребальные маски? Кто и когда решил, что они должны быть непременно золотыми? И ладно бы это все, но… храмовые рабыни, которые порой одеты роскошней, чем жены некоторых ханов. Храмовые жеребцы и собаки… и все-то, кажется, что только могло считаться храмовым, непременно получало золотую броню. А вот когда золото понадобилось для дела, так оказалось, что его нет.
Как и камней.
И жертв… собрали весь мусор, который только возможно.
Старые. Слабые. Трусливые и калеки. И чудо, что есть хоть какой-то отклик… а ведь потом стребуют, как за молодых и здоровых.
Ладно, потом Аахым сам будет требовать.
Он посмотрел на побуревшие руки, на грязные одежды и подумал, что пахнет от него тоже соответствующе. Но, может, и к лучшему. Ханы — это не Верховный, который давно уже умыл руки и предпочитает смотреть на жертвоприношения со стороны. Ханы крови не убоятся.
Наоборот, пусть видят, как оно есть.
Ханы ждали в пещере, что расположилась ниже. Создана ли она была природой или же силой магов, Аахым не знал. Главное, что в этой пещере было достаточно места, чтобы поставить огромную костровую чашу, в которой пылало пламя, а вокруг расстелить ковры. На коврах хватило место и серебряной утвари с ломтями жареного мяса, горами из лепешек и сухого, приправленного перцем, сыра, и высоким кувшинам, и самим ханам. Они сидели, скрестивши ноги, передавая из рук в руки огромную чашу, украшенную человеческими черепами. При этом слышались и голоса, и смех.
Но при появлении Аахыма голоса смолкли. А чаша едва не выпала из рук Катыбей-хана.
— Звали? — раскланиваться и тратить время на пустую вежливость Аахым не собирался.
— Доброй ночи тебе, Аахым-Таро, — Валисий-хан поднялся и поклонился, впрочем, весьма вольно, скорее обозначив движение. — Подойди к огню, присядь, отдохни и выпей…
— Времени нет, — оборвал речь Аахым. — Молитва звучит и кровь льется во славу будущей битвы, а вы тут…
— Кровь льется, верно, — Валисий не отвел взгляд. Правый глаз его был черен, а вот левый — желт. И выглядело это жутко. Но после Аахым вспомнил, что глаз свой Валисий утратил в прошлой войне, где чудом выжил. И вместо утраченного вставил стеклянный. А почему жёлтый, так кто ж его, старого шакала, знает. — Однако и только-то, потому что больше ничего не происходит.