Казбек думает, что сегодня утром Зурида была похожа не на Спящую Красавицу, а на Мертвую Царевну. В самом плохом смысле. И это не следствие небольших проблем с печенью. Рак, Аллах Всемогущий, это РАК. Онкологическое заболевание — предел фантазии Казбека, ничего более кошмарного представить себе он не может.

Зурида неуклюже моет посуду и думает про бараньи кишки. Ей надоело думать о том, что случилось ночью. Кишки вовсе не обязательно скармливать собаке. Из кишок можно делать колбасу или жировики. Несмотря на недавний ужин, рот набирается слюной, и Зуриде приходится то сплевывать ее, то глотать. Это раздражает еще больше, чем болезненные ощущения, похожие на разряд статического электричества, возникающие каждый раз, когда она прикасается к металлическим предметам. Из крана громко течет вода, но Зурида все равно слышит, как шумит лес за открытым окном.

Ребенок в спальне не думает ни о чем. Ему просто тревожно, и он нажимает на пузо пластмассовому бегемоту все сильней и сильней. Ребенок ничего не знает о том, где ночью была его мать, о том, к чему приводит глоток прокисшего молока выпитый в древнем склепе при определенных условиях, о том, что скоро у него может появиться братик, которого он никогда не увидит, потому что тот навсегда останется внутри мамы или даже станет ей.

После переселения на диван Казбеку часто стало сниться, что он снова студент. В общежитии у него была такая же жесткая, как диван, кровать с фанерными щитами под сеткой. Иллюзия возникла и в этот раз, он как будто лежал в одиночестве в маленькой комнате на третьем этаже и прислушивался к шуму проезжающих внизу редких ночных автомобилей. Кто-то должен был прийти, и он никак не мог вспомнить, кто. Это была не цепочка мыслей, а единый образ, который вдруг исчез, как только в соседней комнате громко заплакал сын. Казбек проснулся и встал с дивана.

Уличный фонарь разбавлял темноту спальни до серого полумрака. Тимур плакал. Он стоял у бортика кровати и тянул руки между перекладинами ограждений. Во дворе лаяла собака. Большая кровать была пуста.

Сон как будто продолжался, изменившись в форме, но сохранив общий беспокойный смысл. Вчерашняя ночь. Только что ушла сестра, а сам он еще не ложился. Зурида не звонит и не отвечает на звонки.

Как будто…

Большая кровать разобрана, скомканное покрывало валяется на полу. На Тимуре чистая пижама с якорями. Саднит палец, который он порезал, когда сдирал шкуру с овцы. Не включая свет, чтобы окончательно не разбудить сына, Казбек взял его на руки и подошел к окну.

Айза скакала из стороны в сторону в желтом пятне электрического света. То припадала к земле, то с громким лаем и рыком бросалась вперед в темноту. На границе света стоял человек.

О том, что бывшего хозяина подозревали в убийствах, Казбек, конечно, знал. В ауле Ибрагима не любили, и когда он сгорел, на похоронах не было никого, кроме бригады могильщиков. Но одно дело сплетни и домыслы, и совсем другое — коробка с париками, которую Казбек однажды нашел за верстаком в сарае. Зурида была на шестом месяце, Ибрагим больше трех лет прел в земле, а Казбеку нужно было сеять семечку, а не давать показания в полиции. Коробка вместе с ее содержимым отправилась в мусорную яму за сараем. Тлен к тлену.

Увидев человека на краю светлого пятна, Казбек подумал про Ибрагима. Собственную жену в темной фигуре он разглядел только несколько секунд спустя.

— Что это было? — спросил Казбек.

Он ссутулился над тарелкой с супом, пряча лицо, как будто от утреннего солнца, которое светило ему в глаза. Зурида сидела у противоположного края стола в тени и кормила сына. Ребенок не привык к новой пластиковой ложке, и большая часть яблочного пюре оказывалась на фартучке или на полу. Ночью Казбек уже задавал ей этот вопрос, и, кажется, этот второй раз тоже не последний.

— Мне показалось, что кто-то пришел, — ответила она.

На самом деле с этим «кем-то» они уже были знакомы. Жажда подняла ее с кровати посреди ночи и отвела за сарай. Но об этом Зурида не станет говорить Казбеку. Об этом она не хочет напоминать и самой себе.

Как на шестом месяце, когда меня потянуло на солененькое. Только в сто раз сильнее. И дай бог, чтобы это сходство ничего не значило.

С гор дул холодный ветер, и громко шумела кукуруза. Зурида присела на корточки перед ведром, как будто собралась помочиться. От нетерпения дрожали руки. Кровь в ведре становилась все осязаемей и ярче. Из-за уха выбился локон и упал в ведро, но не утонул. Кровь сильно загустела. В студенистом зеркале отражались ее широко раскрытые такие же черные, как небо, глаза и луна над головой. Весь мир вдруг уместился в ведре, за исключением Жажды. Жажда была слишком велика, чтобы вместиться вообще куда-либо.

— В смысле, кто-то постучал в дверь?

— В дверь или в окно. Не знаю. Я спала, и мне так показалось.

— А потом в три часа ночи ты пошла искать в сарае того, кто постучал?

Нет. Потом губы прикоснулись к дрожащему черному холодцу, и ее вырвало. То, что имело приятный аппетитный запах, оказалось отвратительным на вкус. В ведре появились белые комья из съеденной за ужином вермишели. И в сарай она не ходила.

— Нет.

— И знаешь, что-то мне подсказывает, что прошлой ночью ты была не у тещи.

— Ты можешь позвонить ей.

— Да, могу, но не стану. И ты об этом знаешь. Что происходит, Зурида?

«Что это было?» только другими словами. Хотела бы она знать. Проверяя некоторые свои соображения, она несколько минут назад выставляла босую ногу из тени, в которой сидела, на дорожку света, потом, незаметно от Казбека, макнула палец в пятно от пюре и нарисовала на столе крест. Но ничего не произошло.

— У меня даже слов нет. Что это было? Лунатизм? Вампиризм? Голоса в голове? Сигналы из космоса?