А Смирнов решил навестить Костю Крюкова, благо жили в одном доме. Прямо с работы, не заходя к себе, Александр ткнулся в шестую дверь налево.

Константин был занят серьезным делом: из рук кормил огромного голубя-почтаря. Почтарь клевал из Костиной ладони с необыкновенной быстротой и жадностью.

— Ты что птицу портишь? — от порога удивился Смирнов.

— Да он уже порченый, — с досадой пояснил Константин. — Я его в Серпухове в воскресенье кинул, а он на Масловке сел. Посадил его Данилыч, деляга старый. Почтарь называется! Правда, вчера он сам от Данилыча ушел, но какой он теперь почтарь — с посадкой!

— За это ты его теперь из рук кормишь?

— Умные люди посоветовали напоить его, заразу, вусмерть, чтобы память отшибло, чтобы забыл, как садился. Зерно на водке настоял и кормлю. Ну, алкаш! Ну, пропойца! Видишь, как засаживает? А мы людей корим за то, что выпивают.

Почтарь гулял вовсю. Кидал в себя зерно за зерном, рюмку, так сказать, за рюмкой. Пропойца-одиночка.

— Пожалуй, хватит ему, Костя. Видишь, он уже и глаз закатил.

— Пусть нажрется как следует.

Когда почтарь нажрался как следует, они отправились в голубятню. Стоявшая в углу двора голубятня была гордостью Малокоптевского. Обитая оцинкованным железом, весело раскрашенная двухэтажная башня с затянутым сеткой верхом — голубиным солярием — была вторым домом Константина. Константин зажег свет (и электричество сюда было проведено), поднялся по лесенке наверх и осторожно поместил почтаря к сородичам. Сонные сородичи лениво и сердито заворковали. Почтарь малость постоял на ногах и рухнул набок.

— Все, отрубился, — сообщил Константин и спустился вниз, к Александру.

Они уселись за маленький столик и посмотрели друг другу в глаза.

— Нам бы с тобой, как почтарю, малость хватить, да старое время вспомнить, поговорить по душам, — вздохнул Константин.

— А что мешает? — поинтересовался Александр.

— Мешает то, что ты ко мне только с деловым разговором заходишь.

— Это ничему не мешает, Костя.

— Мешает, мешает. Когда ты вот так меня навещаешь, я сразу щипачом себя чувствую. И виноватым. И тюрьмы опасаюсь.

Высочайшей квалификации трамвайный щипач-писака, карманник-техник, Константин Крюков давно уже стал классным фрезеровщиком на авиационном заводе, а все помнил, все опасался и все не считал себя полноправным.

— Я к тебе с открытой душой, Костя. А ты во мне только мента и видишь.

— Но пришел-то из-за Леньки Жбана?

— Из-за него.

— Жалко мне его, Саня, коллеги, как говорится, были. И черт его дернул, в это меховое дело влезть!

— Считаешь, подельщики его порешили?

— Больше некому. Кодла больно противная у них была, всякой твари по паре.

— Про правило ничего не слыхал?

— Откуда?! Меня ж, завязанного, опасаются. Но одно могу сказать наверняка оно было. Не могли они из-за остатка не перекусаться.

— Про остаток откуда знаешь?

— Я на суд тогда ходил, Саня. За Леньку болел. Эх, Ленька, Ленька! И шлепнул его наверняка самый глупый. Дурачок подставленный.

— Кем? Столбом?

— Вряд ли. Столб на дне. И показываться не будет.

— Тогда Цыган. Больше некому.

— Ты что, Ромку не знаешь? Без умыслов он.

— Тогда кто же?

— Хрен его знает.

— Да, дела, — подвел черту Александр. Помолчали.

— Не помог? — жалостно спросил Константин.

— Почему не помог? Помог. Помог понять, что шуровал здесь умный. А среди пятерки законников шибко умных-то и нет. Где мне умных найти?

— Ты сначала глупого найди. Того, что Леньку застрелил.

— Найти-то найду. Доказывать тяжело придется.

— А ты постарайся, — сказал Константин и снова полез к голубям. Посмотрел, доложил: — Спит, гадюка. Раскинулся, как чистый бухарик.

— Пойдем, Костя, домой, — предложил Александр.

Константин сверху посмотрел на него:

— Скучный ты стал, Саня. А какой с войны пришел! Веселый, озорной, молодой! Шибко постарел.

— С вами постареешь.

— Пойдем ко мне, я у сеструх пошурую, что-нибудь найду. Выпьем по-человечески.

— Я еще и дома не был, Костя.

Мать вернулась из рейса. Они со смаком ели картошку с малосольным омулем, пили чай. Мать вымыла посуду и сказала, разглядев сына, Костиным словом:

— Постарел ты шибко, сынок.

Матери не скажешь: "С вами постареешь", — сказал, абы сказал:

— Тридцатку в июне разменяю.

— Какие это годы! — возразила мать и неожиданно для себя быстро зевнула и удивилась: — Устала я за рейс-то!

— Немудрено. Ложись-ка, мать, спать.

И тут из коридора донесся стук шагов. Четко звучали твердые каблуки. Каблуки решительно приближались. Мать прислушалась.

— Не наш кто-то.

Тотчас в дверь постучали.

— Войдите, — разрешил Александр.