Александр
Шрифт:
Поэтому Зар свернул наугад, прошел с коровой еще около километра, пока не наткнулся на ручей, стекающий по склону. Поднявшись по нему вверх, Зар достиг шелестящего водопадика, льющегося из расщелины в скале. Побродив по округе, он обнаружил то самое углубление, которому суждено было стать его приютом. Решив пренебречь отдыхом, Зар тут же принялся за обустройство гнезда. Натаскав сперва веток и прутьев, а потом охапок осоки, он устроил себе ложе, которое в сравнении с соломенным тюремным оказалось поистине царским.
После этого он завалился на новую постель и тотчас уснул. Ему ничего не снилось.
Когда он проснулся, был вечер. Попив молока, Зар уселся на большой плоский камень и долго смотрел на раскинувшийся за равниной Аншан.
Город был ни жив, ни мертв. Никакое движение не нарушало покоя пустынных улиц, но вместе с тем казалось, что у города тысяча глаз, и все они пристально на тебя взирают. Впервые Зар почувствовал это ночью, когда неведомая сила влекла его во дворец.
После того, как те два безумца-дэва были отправлены в ад, никто больше не пытался встать на пути Зара. Но, прежде чем добраться до дворца, ему довелось длительное время поблуждать среди безлюдных домов и лачуг.
Зар брел в каком-то странном гипнотическом полусне. Он не замечал своего помрачения. Сперва ноги вели сами собой. Сердце давило ощущение необходимости, граничащее с безысходностью. Дорога то сужалась, то расширялась, поворачивала то вправо, то влево, уходила то вверх, то вниз. Стрелка внутреннего компаса бессмысленно вертелась вокруг оси. Переулкам не было конца. Углы и стены лачуг наползали на него, он шарахался в стороны и все шагал и шагал. Иногда ему мерещилось, что из-под ног выскакивают какие-то мелки твари – не то ящерицы, не крошечные змейки. Временами отчетливо слышалось жужжание мух, – Зар думал, не забрел ли он опять в какое-нибудь гнилое место; он старался выбирать улицы пошире, но всякий раз заворачивал на какие-то помойки.
Иногда Зар чувствовал себя так тошно, будто пытается и не может выбраться из состояния глубокого опьянения. Осознавал, что плетется по дороге, сжимая обеими руками рукоятку меча, острие которого устремлено во тьму. Куда же тебя несет, черт подери? – спрашивал он сквозь слабый проблеск в сознании, однако шаг не замедлял, словно какие-то высшие силы не давали ему остановиться. Он ощущал на себе тысячи взглядов, – то были глаза улиц. Их постоянная слежка держала в напряжении и отнимала возможность выбора. Это смахивало на то, когда при большой толпе народа собираешься вылезти на трибуну и толкнуть речь; проходишь мимо расступающихся людей, но вдруг на середине пути тебя осеняет, что ты не подготовил слова. А присутствующие молча сверлят тебя взглядами, словно гадают, способен ли ты их удивить. И еще это походило на поединок, когда двое на татами или ринге выступают друг против друга, а зрители следят за каждым твоим шагом, и ты не смеешь показать им свой страх.
Конец пути отличался от его начала. Когда они со Сраошем вышли из дома, главной целью Зара было увидеть агрессора, оценить его силы и понять, какую из сторон света теперь полагается считать тылом. Операция планировалась как разведка, не более. Но Сраоша, который мог хотя бы определить, к какому народу относится агрессор, теперь нет рядом. Он бесследно исчез, когда Зар изгонял дух из безглавого, икающего, брызжущего кровью дэва. Зару одному предстояло разобраться в происхождении и природе агрессора. Впрочем, вопрос теперь ставился по-другому. Зар больше не ожидал встретить во дворце ни греков, ни египтян, ни скифов с татаро-монголами. Теперь в его воображении вставало нечто бесформенное, безликое, безголосое, имя которому Невидимый. И Зар все острее чувствовал, что он как-то причастен к тому, что эта тварь (или твари) овладела городом, уничтожила людей, а иных заразила, превратив в дэвов. И еще ему почему-то казалось, что таинственное существо и само желает глянуть на него поближе. Но зачем?
Зар пытался стряхнуть с себя это жгучее чувство, он силился остановиться, он уверял себя, что выбор есть, что надо взвесить факты и разобраться, что происходит, и наконец, пришел к выводу, что ситуация здесь какая-то заумная, что понять он ничего не сможет, и ему придется просто принять происходящее. И когда он сказал себе это, дорога внезапно кончилась. Впереди была стена. В тусклом свете взошедшего полумесяца он узнал ее – стену дворца.
Он опустил меч и, опираясь на него, как на посох, двинулся вдоль стены. Прошел мимо лесов, под которыми лежали груды строительного туфа (сперва он принял их за порубанные тела), и приблизился к воротам. Ворота оказались открытыми. Зар вошел в них, постукивая кончиком меча о брусчатку.
Он оказался на просторной территории. Месяц слабо отмечал на фоне неба силуэты зданий, но было понятно, что здания стоят по периметру квадрата со стороной около сотни метров, – видимо, это и есть дворцовая площадь. Стало быть, во время знаменательных событий ворота открывают, чтобы впустить сюда людей, а по окончании церемоний стражники выпускают народ обратно и ворота вновь закрывают. Иначе как объяснить наличие высокого забора и ворот?
Зар пересек площадь и подошел к одному из зданий. На вид этажа три (будь в здании окна, было бы понятно, но только вверху, под самой крышей, чернел ряд квадратных дыр). По архитектурному стилю – барак, один лишь вход украшен двумя колоннами. Дверной проем открыт. Зар вошел внутрь, вытянул перед собой руку, зажег слабый огонек. Тут же по пустоте помещения разнесся негромкий гул, – словно наложились друг на друга два шума – дальний прибой и низкое утробное бурчание. Что это? Ветер? Странный акустический эффект? Зар прислушался, затаив на полминуты дыхание, но шум не повторился.
Он обошел залу. В четырех углах стояли керамические статуи воинов, выкрашенные в зеленый цвет. Вдоль стен стояли длинные скамьи. Больше в этой зале не было ничего.
Зар по очереди рассмотрел статуи. Какие-то боги, а может, правители. Сделаны ужас как топорно. Четвертая статуя привлекла внимание больше других. Она изображала бородача с искривленным набок носом, маленькими, близко посаженными глазами, огромным кривым ртом с опущенными вниз уголками. В грубых медвежьих лапах бородач сжимал полумаску. Не намек ли это на безобразного царевича Ханру? Да не может такого быть. Разве царь позволил бы, чтобы в здании дворца красовалось карикатурное изваяние сына? И, если это Ханра, то кто остальные трое? Один – Сурван, второй – Аурам. Ну, а третий?