Испытывал ли я страх, проходя таможню? И да и нет. Я понимал, что если холодноглазый человек подойдет ко мне и сдержанно попросит <пройти> (какое ужасное слово!), всем моим заранее продуманным и отрепетированным фразам - <камни, оказавшиеся у меня в жилетном кармане, на самом деле обычные стекляшки, жена всегда кладет в карман какие-то цацки, живет приметами, ничего не попишешь, женщины>– веры не будет. Если случится такое, надо б иметь цианистый калий, игра проиграна. Но и оставаться в России тоже означает для меня гибель, только постепенную, - стягивающую горло канатной петлей, таящей в себе детский запах белого парохода...

Ночь накануне отъезда я не спал; угостив Лелю коньяком - она от него мгновенно впадала в тяжелое беспамятство, - я мучительно размышлял: а стоит ли мне вообще брать с собой камни? Ну, ладно, хорошо, допустим, они потянут на полсотни тысяч долларов, но ведь по тамошним ценам на жилье, медицину и страховку - это гроши, едва-едва хватит на пару лет, а то и меньше. Но с другой стороны, говорить с Хосе Агирре, будучи нищим, одно дело - перебежчик, рвань, а вот если ты можешь забросить нога за ногу, а обут ты в самую дорогую обувь (на Западе очень внимательны к тому, кто во что одет), если глянуть на <роллекс>– он тысячи стоит, - тогда к тебе сразу же будет другое отношение. <Нет, нет, я - за перестройку, поддерживаю новый курс, но у меня сложились особые обстоятельства, семейные, поэтому я и решил исчезнуть, в средствах не нуждаюсь, в моем лице вы можете получить советника, о котором и Рокфеллер мечтать не может; прошу всего один процент со сделки, а они будут многомиллионными; заключать эти сделки должна другая фирма, о нашей дружбе в Москве известно, меня там могут вычислить... Одно дело - утонул человек, несчастный случай, а совсем другое - если вы дали мне приют, этого вам не простят... Проговоритесь - пеняйте на себя, будут неприятности, скрывать от вас этого не намерен, дружба и есть дружба>.

Сначала я ломал голову, как мне объясниться с Хосе, - по-русски он говорит еле-еле, в пределах гостинично-ресторанного обихода: <Какая красивая девушка!>, <Пойдем в <Сакуру>!>, <Потанцуем?>, <Где шведский стол?>, <Сколько это стоит?>, <Раздевайтесь, любимая...>. Много, конечно, с ним не наговоришь... Но парень он смышленый, а я взял с собою словарь, подготовлю фразы, поймет.

...Девушка из таможни равнодушно хлопнула по моей декларации маленькой печаткой, поинтересовавшись, не везу ли я рубли; <некоторые забывают в карманах, лучше отдать шоферу, меньше мороки; когда вернетесь, камера хранения может быть закрыта>. Я не сразу поверил, что одной ногою уже оказался за границей. Мною овладела какая-то апатия, хотя я был убежден, что все так и произойдет, пока еще ни одно из звеньев той цепи, составной частью которой был я, не выпало... А ведь вот-вот выпадет, слишком длинна цепь...

Я очень боялся, что на аэродром приедет Русанов, потому что ненавижу этого человека. Хотя, наверное, ненавидишь каждого, кого боишься, нет большего унижения, чем затаенный трепет перед себе подобным... Не знаю, отчего я стал испытывать к нему страх. Скорее всего оттого, что он один понял меня, раскрыл скобки, выявил то, за что меня можно ухватить...

Он ужасный человек - этот тихий, смешливый Никитич... Он ни разу не разрешил себе чего-то такого, что позволило бы мне воочию увидеть его жестокость, кликушество, предательство... Нет, такого не было... Но в нем жил Свидригайлов - постоянно, каждую минуту, любое мгновение... Впервые я испугался, когда он на совещании у министра - а пригласил его Кузинцов сделался зеленовато-белым во время выступления руководителей художественных мастерских Шнейдермана и Урузбаева: те вышли со своим проектом оформления комбината под Брянском.

Члены коллегии симпатизировали Шнейдерману и Урузбаеву, смелые мастера, к тому же настоящие организаторы, никогда не подводили нас, работали исключительно талантливо.

Но я знал, как Русанов болезненно относился к тому, когда наши города доверяли оформлять <инородцам>, - в настоящее время это слово было наиболее часто им употребляемо...

Я узнал его историю, она показательна, его жизнь объясняет истоки такой нетерпимости... В институте - после художественного училища, где он ходил в лидерах, - Русанов вдруг оказался на последнем месте; его приемы казались устаревшими, техники не было; штампы, которые нравились школьным педагогам, здесь вызывали презрительные ухмылки студентов и профессуры...

А его профессорами, как на грех, были Усимян и Рухимович.

Усимян умер от разрыва сердца совсем молодым, в сорок два года; какое-то время, пока не пришел новый профессор, Русанов учился у Рухимовича; тот - хотя и ставил ему четверки, чтобы парню платили стипендию, - бранил нещадно, правил его композиции при всех, не обращая внимания на то, как переглядывались студенты, сдерживая усмешки; на беду еще Русанов учился в той группе, которая в большинстве своем состояла из кавказцев, - народ эмоциональный, искренний, открытый. Это, видимо, тоже травмировало юношу, и однажды, когда Рухимович не принял его работу, потребовал кардинальной переделки - <что вы постоянно ссылаетесь на <азы>?! Уцепились за классику, как дитя за мамкину цыцку! Свое предлагайте! Новый век, в конце-то концов!>– Русанов бросил институт и уехал в Орск. Там, в ста километрах от города, в степном селе, жил его дядька, самый близкий ему человек, у которого была единственная страсть: коллекционирование старых газет и книг. Ветеринар, он хорошо зарабатывал, после войны времена были тяжелые, особенно когда Сталин провел денежную реформу, приказав десять старых рублей менять на один новый; я, кстати, помню его тогдашнее обращение к народу: <Это будет последним ударом по интересам трудящихся>.

...Полгода назад Русанов приехал ко мне на служебную дачу (свою покупать нельзя, немедленно создадут комиссию) и, разглядывая репродукции каких-то молодых живописцев, которые Леля повесила на голых стенах, оклеенных страшными обоями с кленовыми листьями, заметил:

– А все же Гитлер был совсем неплохим художником...

Я тогда посмеялся:

– Скажите еще, что он был неплохим политиком, не напади на нас...

Русанов затаился и лишь потом, когда мы вышли на фанерную терраску, тихо ответил:

– А между прочим, так оно и есть... Его спровоцировали... Его юркие достали, они боялись его, оттого и повернули от эмоционального антисемитизма к организованному... Он как-то сказал, что евреи вытеснили немцев из России, заняв их традиционное место, и что конец еврейского владычества в Москве будет означать конец России... Тут он, ясно, перегнул... Жечь никого не надо было в печках, выселить всех, и дело с концом.
– И, засмеявшись мелким, дребезжащим смехом, заключил: - Вижу, неприятно это вам, но - ничего не попишешь, живем в одной упряжке, надо выслушивать друг друга без злобы... Я, знаете ли, у дядьки своего много чего прочел и немалому подивился... Сейчас говорят, мол, <протокол сионских мудрецов>– фальшивка... А кто это доказал? Тот человек, который вывез этот документик в Германию, - Сергей Александрович Нилус, петербуржец, - очень все аргументирование объяснял... Занятно, у него в квартире был <Музей Антихриста>– собрал все разновидности <Звезды Давида>, изучал сущность пересеченностей треугольника, считал любой треугольник страшным знаком беды для неевреев... Он даже наши православные святыни, составленные из треугольников, называл <подозрительными>, а уж любые объявления в газетах, обрамленные звездочками, заставочки там всякие в журналах и вовсе считал знамением антихриста... Вы, кстати, посмотрите внимательно на некоторые наши газетки да журнальчики! Есть над чем задуматься... Нилус, кстати, держал коллекцию калош, что выпускали в Лондоне... Называлась фирма, заметьте, <Треугольник>... Вроде бы мы изменили название у себя-то, хоть и англичане нам фабрику эту строили, назвали <Красный треугольник>, а вглядитесь в знак британской компании на подошве - до сих пор треугольничек; ходи, богоизбранный, и топчи себе нашу грешную землю!