Эмиль произнес последние слова с закрытыми глазами и внезапно почувствовал тепло на своем плече… удивительно, успел он подумать, на дворе холодно, а рука теплая… и попытался вспомнить: когда она в последний раз до него дотрагивалась? И голос… мягкий, ласковый, как в детстве, когда она его убаюкивала.

— Если понадобится мой совет, прилепи записку на фонарь на углу Большой Западной и Скорняжного переулка… там три фонаря, прилепи на тот, что ближе к Большой церкви. Я гам прохожу каждый полдень.

Сняла руку с плеча и ласково потрепала по щеке.

— Если ты помнишь, Тезей победил Минотавра. А что помогло ему выбраться из лабиринта? Правильно. Нить Ариадны. Тебе, наверное, тоже стоит посмотреть своим фобиям прямо в глаза. Может, и избавишься.

— Вот оно что… тогда позволь спросить: кто из нас верит сказкам?

Кардель продолжал поиски до самого вечера. Несколько раз казалось — нашел, видит. В тех самых переулках, где видел ее и раньше. Тогда он смотрел, затаившись, как она спешит на базар или с базара. А сейчас… раз за разом бросался вдогонку девушке-служанке с большой корзиной, с такими же, как у Анны Стины, прямыми прядями волос под платком. Догонял, хватал за плечо и поворачивал к себе с несоразмерной, до смерти пугавшей несчастную силой. И бормотал бессвязные извинения. Она была и там, и тут… но то была не она.

Приближается ночь. Уже зажгли фонари. Запах горящего рапсового масла силен и неприятен. Жители шутят: света от фонарей мало, зато можно найти дорогу по вони: от одного фонаря к другому.

Впрочем, в Городе между мостами Карделю не нужен ни свет, ни запах. Он знает назубок каждый переулочек, каждый проходной двор, может пройти весь остров с закрытыми глазами и ни разу не заплутать. За каждой дверью — пьяные выкрики. Не успеваешь приоткрыть дверь очередного кабака, на тебя с руганью набрасываются посетители — закрой, мать твою, дверь, тут и так зуб на зуб не попадает.

Над ним смеются.

— Ты ведь только что искал какого-то пришившего жену юнца, или как? Теперь за ночной бабочкой охотишься. А завтра кто на очереди?

И даже те, кого он весьма убедительно заставляет раскаяться в своих шуточках, не могут дать внятного ответа.

Иногда он просыпается затемно. Еще не дунул стражник в свою поганую дудку, еще не выбил долгую барабанную дробь — хватит спать, пора на работу. Обычно он поворачивается на другой бок и засыпает, но не сегодня. Сегодня встал, встряхнулся — и начал приготовления. Направил нож, проведя несколько раз туда-сюда но кожаной подметке, и приступил к бритью — тяжелая работа, которую он выполнял редко, неохотно и почти никогда тщательно. Подбородок и щеки изрыты буграми и вмятинами, борода растет, как ей вздумается. Надо каждый раз долго искать угол атаки, чтобы добраться до очередного островка отросшей щетины. Никогда не угадаешь, как вести нож — сверху вниз, снизу вверх, спереди назад или, наоборот, сзади наперед? И главное, всегда по-разному. Начинаешь бриться — а ведь в тот раз волосы в этом месте росли по-другому… или только кажется? Опять надо примеряться. Вода ледяная, мыло почти не пенится, и нож, само собой, мог бы быть поострее — но он, сжав зубы и борясь с нетерпением, доводит дело до конца. Исцарапанные тупым ножом щеки горят, но кожа совершенно гладкая, если не считать бесчисленных шрамов. Потом, кряхтя, выволок из-под койки сундучок и достал предметы обмундирования: гетры, лосины и даже подвески. Почистил щеткой камзол, обратив в бегство вечных обитателей — жучков-кожеедов.

И во всем облачении спустился на улицу. Еле увернулся от телеги ассенизаторов: из бочек щедро выплескивалось содержимое. Услышал хохот за спиной, но решил не связываться. Никакого вреда они ему не причинили. Через старый мост у шлюза Польхема перешел на Сёдермальм и двинулся по Хорнгатан к горе Ансгара.

Еще не видя Прядильный дом, он уже почувствовал его близость. Фасад — как гнойный нарыв в самом центре неприветливого, скалистого Лонгхольмена. Иногда ему даже казалось, что он чувствует тонкую, но неистребимую вонь гниения, которую распространяет это омерзительное заведение. Даже во времена активной службы в полиции нравов Кардель старался здесь не бывать. Закопченные окна, недоступные пыльной тряпке: изнутри их закрывают ржавые железные решетки. А за ними в холодных огромных залах в молчаливом отчаянии согнулись над прядильными станками несчастные женщины, и жужжание станков похоже на шум насоса, выкачивающего из них жизнь. Он тряхнул головой, попытался отделаться от мрачных мыслей, подошел к воротам и представился.

— Кардель. Двадцать четвертый номер. Ищу дежурного охранника.

— Хюбинетт валяется с насморком… — Дежурный прищурился, словно оценивая, стоит ли пришедший каких-либо усилий. — Петтерссона попробую найти. Если повезет.

Не так часто приходится Карделю видеть людей, не уступающих ему в размерах, но Петтер Петтерссон, пожалуй, даст ему фору. Настоящий бык, что ростом, что в ширину.

Мундир явно перешит: вставлены отличающиеся по цвету клинья. Но даже и эти меры мало что дали: при каждом резком повороте нитки издают предсмертный треск. От Петтерссона несет вчерашним перегаром — еще не успел выветриться.

Он выслушал Карделя, подозрительно и чуть ли не с насмешкой глядя на него налитыми кровью глазами на бледной с похмелья, отечной, будто непропеченной физиономии. Откинул голову и пожевал губами, точно попробовал произвести названное Карделем имя.

— Значит, хочешь узнать насчет Анны Стины Кнапп? Мол, зачем искать, если она и так у нас?

Петтерссон поднес ко рту бутыль, зубами выдернул пробку и выплюнул на пол. Сделал несколько больших глотков, одобрительно поднял брови и протянул Карделю. Кардель покачал головой.

— Знаю, знаю такую, — Петтерссон наклонился к Карделю через стол. — Имя знакомое. И Карделя тоже знаю… знаю, что ты за птица.

Он продолжил не сразу. Сначала допил бутылку до конца и швырнул в угол.

— Кардель… говорят, не из наших он, Кардель. Слишком гордый для такой работы. Хотя от жалованья не отказывается. И только гадать… С чего бы это Кардель вырядился в мундир, начистил перышки — и все для того, чтобы спросить про сбежавшую шлюху? А я-то думал, только я и помню ее по имени.