Петтерссон поднял ладонь такой величины, что вполне могла бы ухватить полбочонка. Кардель не ответил — он и так знал, что его ложь легко разоблачить. Зря понадеялся на вошедшую в поговорки тупость своих коллег по профессии. Что делать… образцовую тупость проявил не коллега, а он сам.

— И то, что ты наплел, — чушь собачья. Начальство порешило зачислить ее в умершие, хотя все прекрасно знают, что осклизлый труп, что нашли там, в подвале, — не ее. Ну и что? Им-то важно, чтобы сумма сходилась. Сколько было — сколько стало. Но я-то знаю… и, похоже, ты тоже знаешь, Кардель. Знаешь, знаешь, и у тебя есть свой интерес. А вот какой — тут только гадать.

Петтерссон прищурился и испытующе уставился на собеседника.

— Пусть Кардель меня простит, но, кажется, размышлять вслух никто пока не запрещал. Особенно с похмелья… Пока эта поблядушка, девица Кнапп, была у нас, ты ею не особо интересовался. Я, во всяком случае, не помню. И что это значит? А вот что: ты познакомился с ней после того, как она ускользнула. То есть она где-то в городе. Так и отсасывает прохожим по дворам. Или раком, но это подороже. Тебе что, понравилось? Опять захотелось?

Внезапно на уродливой физиономии Петтерссона расплылась мечтательная мина.

Кардель прекрасно понимал — сделать он ничего не может. С трудом сдержал закипающую ярость. Петтерcсон, должно быть, заметил, что слова его достигли цели, и издевательски ухмыльнулся.

— Я-то, конечно, уже и не надеялся с ней повстречаться. Наверняка уехала из столицы. А тут приходишь ты — и глянь: еще есть о чем помечтать! Вот спасибо так спасибо, Кардель-двадцать четыре! Смотри-ка, как вчера это было: стоит, глядит на мою плеточку и дрожит, как осиновый лист. Ты вернул мне надежду, двадцать четвертый! Если только она на Стадсхольмене, уж будь уверен… возобновляю розыск. И найду. Вопрос времени. А если сам увидишь ее раньше — попользуйся и приводи сюда. Хоть и скромное, но все же вознаграждение.

Петтерссон приподнял зад и со стоном наслаждения шумно пустил ветры.

— А теперь будь любезен, убирайся к чертовой матери. Тебе здесь делать больше нечего.

И в самом деле — что еще оставалось делать? Он встал и пошел к выходу, провожаемый хихиканьем петтерссоновских прихлебателей.

Дошел до предместья Мария. Машинально заглядывал за покосившиеся заборы и чуть не стонал от стыда: то, что и без того было скверно, он умудрился сделать еще хуже.

Теперь он должен найти Анну Стину. Это самое главное, все остальное подождет.

Ответ от Свеннинга пришел очень быстро. Эмиль Винге отправился по указанному адресу. Спустился на Корабельную набережную. Навстречу ему могучий парень пытался вкатить тяжелую тачку с дровами вверх по довольно крутому склону Купеческой, но раз за разом терпел неудачу: булыжник был настолько щедро смазан жидкой грязью, что колеса тачки скользили.

Вниз идти легче, но надо соблюдать осторожность. Он нашел нужный дом и поднялся на второй этаж. Ему показали дверь. Маленькая, но очень опрятная канцелярия. В изразцовой печи с веселым треском догорает ворох сучьев. Человека, открывшего дверь и тут же торопливо занявшего место за письменным столом, зовут Паллиндер. Лыс, как колено. Парик из овечьей шерсти небрежно повешен на спинку стула. На столе письменный прибор, хрустальный графин и два бокала с затейливыми монограммами. Сам Паллиндер маленький, розовощекий, излишне полный. Неудивительно при сидячем роде деятельности, которой он посвятил жизнь. Кончик носа оседлали очки — скорее всего, необходимые только для чтения, потому что он смотрел на Винге не сквозь все больше входящее в моду оптическое усовершенствование, а поверх.

— Итак, господин Винге? — спросил он чуть ли не извиняющимся тоном.

Винге насторожился. Почему Паллиндер назвал его но фамилии? Он же даже не успел представиться.

— Вы меня ждали? — спросил он настороженно, но загадка тут же разрешилась.

— Разумеется! Само собой! Думаю, и вы, и я получили письма от Свеннинга одновременно. Только… прошу меня извинить, я ждал, что вас будет двое.

Накануне Винге дважды заходил к Карделю, и оба раза натыкался на запертую дверь. На стук никто не откликнулся.

— Мой коллега занят сейчас другим делом.

— Ну да, ну да… у вас, наверное, работы по горло. Такие, знаете ли, времена… — Он осуждающе покачал головой и поправил пальцем очки. — Ну что ж, тогда к делу. Как совершенно справедливо указал господин Свеннинг, жалованье он получает от меня. Было бы странно, если бы я отказывался — так оно и есть. Я выплачиваю Свеннингу жалованье по поручению другого лица. Но вы же прекрасно понимаете: в первую голову я забочусь об интересах своего клиента. И вы также понимаете, что я не вправе называть его имя третьему лицу.

— Я… я же показал вам доверенность, очерчив… обри… подтверждающую мои полномочия, — выдавил из себя Винге и мысленно выругался — почему ему так трудно произнести простую фразу, не заикаясь и не запинаясь. Как плохо выучивший урок ученик на экзамене, заранее знающий, что провалится. Каждый неуклюже повторенный слог льет воду на мельницу и без того непоколебимой самоуверенности Паллиндера.

— Да-да, разумеется… но представьте, я никогда не встречался ни с чем подобным. И не могу не отметить прискорбный факт: имя на предъявленной доверенности никак не соответствует вашему.