Айкиз отшвырнула газету и, встав из-за стола, вонзив руки в карманы своей жакетки, взволнованно прошлась по комнате. Надо хорошенько продумать, как бороться, от кого защищаться. За спиной Юсуфия, конечно, стоит противник посолидней. Может быть, Султанов? Или Кадыров? Или кто-то из их покровителей? Но их позиции, казалось бы, разбиты. Почему же они не складывают оружия? Что заставляет их так яростно противиться ясным и нужным для всех планам? Неужели они не понимают, что идут против воли народа? Или именно потому, что они явно не правы, они с особой ожесточенностью нападают на правых? Не всегда угадаешь, на что они решатся, что предпримут, ослепленные неправотой и бессильной яростью! А главное, видя, чему они противятся, не всегда понимаешь, почему они это делают. Какими побуждениями они вдохновлены? Трусостью? Тупостью? Упрямством? Жаждой мелкого благополучия и покоя? Стремлением остаться у власти при полной неспособности руководить людьми, при явном нежелании заботиться о нуждах народа?..

Вот Кадыров… До сих пор не удалось Айкиз разгрызть этот орешек. А нужно, нужно понять Кадырова, чтобы определить, как же действовать по отношению к нему, - помочь или оттеснить с дороги, убеждать или драться. Что движет Кадыровым? Ненависть к Айкиз? Но сама она всегда старалась оправдать Кадырова, веря в его честность и добросовестность. Даже теперь она не хочет поверить, что он руководствуется корыстными, мелкими целями. Он, наверно, искренне предубежден против их плана. И, в сущности, его можно только пожалеть… Страшно и горько, когда руководитель думает, будто народу нужно одно, а народ для своего счастья желает совсем другого. Для руководителя, вожака народа, если только этот руководитель искренен, это подлинная трагедия…

Или дело сложней, чем она представляет, и не нужно торопиться с выводами? Одним решением бороться, защищаться делу не поможешь. Нужно во все это вникнуть поглубже. Не спеши, Айкиз… Разберись, подумай.

За окном темнело. Солнце клонилось к западу. Тень от горы Кок-Тау наплывала на склоны соседних гор, падала в долины, старалась догнать другие быстро бегущие тени, и казалось - движется вдоль гор караван легконогих великанов- верблюдов.

Айкиз зажгла свет и подошла к нарте сельсоветских земель. Через хлопковые массивы, заштрихованные зеленым карандашом, струились, как синие жилки по запястью руки, тонкие линии каналов и арыков. Горы на карте - желтые, поселки и кишлаки - скопление красных квадратов и прямоугольников. Только целинная степь лишена была красок. «Белое пятно на карте, - подумала Айкиз и провела пальцем по пунктиру, отделяющему целину от хлопковых полей.
– А на карте не должно оставаться белых пятен! Ради этого я буду защищаться.
– И повторила про себя: - Нужно только все хорошенько обдумать… - Взгляд ее упал на телефон.
– Не позвонить ли Джурабаеву? Нет, подожду до завтра. Дело терпит. Не бог весть что стряслось».

Домой Айкиз вернулась поздно. Алимджан еще не приехал из города, Умурзак-ата спал. Он дышал во сне тяжело, прерывисто. Айкиз тихо подошла к кровати. С нежностью, с тревогой всмотрелась в его лицо. Оно чуть осунулось, под глазами вспухли лиловые мешки. Старику последнее время нездоровилось, и сегодня Айкиз не пустила его в поле. Днем между делами она заглянула домой, накормила отца обедом, заставила выпить лекарство. Умурзак-ата, не любивший лечиться, на этот раз подчинился дочери; ему хотелось поскорее стать на ноги. Врача вызвать он не позволил. Рано заводить знакомства с докторами, ему ведь нет и восьмидесяти!..

Стараясь не потревожить сон отца, Айкиз проскользнула в свою комнату. Она не заметила, что Умурзак-ата, едва она отвернулась, приоткрыл глаза, поднял голову и посмотрел вслед дочери тоже нежным и тревожным взглядом. Он уже успел прочитать сегодняшнюю газету…

Айкиз спала крепко, проснулась поздно. Солнце уже провело своей желтой указкой по стенам, расцветило их веселыми зайчиками… Она прошла в комнату отца, но Умурзак-ата там не было. Постель его была аккуратно скатана. Айкиз встревожилась: неужели он ушел на работу? Ведь ему нельзя выходить из дому! Он должен лежать, ему нужен покой, отдых.

Айкиз закусила губу и выглянула в сад, словно могла задержать, остановить неугомонного старика. Отец стоял, склонившись над ручьем, и умывался. Халата на нем не было, ворот белой длинной рубахи открывал шею с твердой, сухой, морщинистой кожей. Движения Умурзак-ата были медленными, он с трудом нагибался над арыком, зачерпывал ладонями воду, медленно выпрямлялся и - тоже медленно - растирал лицо, шею, грудь. Заслышав позади себя шаги, он обернулся и ласково поздоровался с дочерью:

–  С добрым утром, Айкиз! Я рад, что душа у тебя спокойна: так крепко спят только с чистой совестью.

Отец, нак всегда, говорил немного нараспев, чуть велеречиво, но сердце подсказало Айкиз: он обо всем уже знает!

–  Отец! Почему вы не в постели?

Вытирая дпею и лицо полотенцем и, как показалось Айкиз, стараясь это делать с нарочитой бодрой непринужденностью, Умурзак-ата улыбнулся:

–  Я уже стар, доченька! Если б аллах отпустил мне побольше дней, я, пожалуй, мог бы пустить иные из них на ветер… Но путь мой короток, и остаток дороги хочется пройти широким шагом, а не ползком. Только молодежь не дорожит временем. Пойдем попьем чаю. Я уже вскипятил чайник.

–  А потом ляжете?

Старик пристально посмотрел на дочь и покачал головой:

–  Нет, дочка, не время сейчас разлеживаться. .- Но вы больны. Видите, у вас руки дрожат.

–  Это не от болезни. Неспокойно у меня на душе, дочка… Боюсь за тебя.

–  За меня нечего бояться.

Но старик, не слушая ее, продолжал:

–  Я ведь все знаю, Айкиз. Соседи вчера показали мне газету, ее привез из района Керим. Я положил ее под подушку и не спал всю ночь. Она жгла мне сердце!

–  Эта статья не должна вас волновать, отец. Вам нельзя волноваться.