Шрифт:
– Эмми…
Ее пальцы напряглись на его плече.
– Не называй меня так.
– Почему?
– Потому что мне больше не восемнадцать.
Доминик помолчал.
– Я вижу.
– Надеюсь.
– Ты действительно изменилась.
– За десять лет люди обычно меняются.
Он хотел спросить, счастлива ли она. Вместо этого спросил хуже:
– Ты на меня сердишься?
Эмилия посмотрела прямо.
– Нет.
Искренность ответа оказалась неприятнее любой злости.
– Совсем?
– Совсем. Тебя давно простили, Доминик.
Музыка закончилась. Она сделала реверанс и вернулась к Фредерику.
Доминик остался на месте с нелепым чувством потери. Он никогда не имел на нее права, а все же стоял так, словно у него что-то отняли.
Позже Эмилия вышла на террасу, чтобы остудить лицо. Она не ожидала, что сегодняшний вечер окажется настолько трудным. Доминик изменился: стал шире в плечах, лицо сделалось резче, у виска лег тонкий шрам.
Темные волосы по-прежнему не желали лежать смирно, а синие глаза все так же смотрели на мир так, будто тот обязан немедленно объясниться. Голос и смех тоже остались прежними -и это было опаснее всего.
Она почти гордилась собой. Не покраснела, не отшатнулась, не сказала ничего лишнего. Доминик не увидел, как в тот миг, когда его ладонь легла ей на талию, все тело отозвалось трепетом. И все же это не было памятью -он никогда не держал ее так раньше. Оттого было страшнее.
Значит, желание родилось сейчас, у взрослой женщины, которая уже знала цену его отсутствию. Эмилия боялась не самого желания. Она боялась того, как легко оно обошло все доводы, которыми она десять лет защищала себя от него.
– Ты здесь.
Фредерик вышел следом и накинул ей на плечи шаль.
– Я не замерзла.
– Знаю. Но твой отец видел, что ты вышла без нее, и посмотрел на меня как на человека, который уже провалил обязанности будущего мужа.
Эмилия рассмеялась.
Фредерик улыбнулся и не спросил о танце с Домиником.
За это спокойствие она была ему благодарна. Его она и выбрала.
Так почему же, возвращаясь в зал, она все равно знала, где стоит Доминик, не глядя в его сторону?
Позже, когда гости разошлись по комнатам, Эмилия задержалась в маленькой уборной рядом со спальней. Горничная сняла с ее волос последние шпильки и ушла за теплой водой. В зеркале осталось лицо, которое Эмилия хорошо знала: спокойное, взрослое, немного уставшее. Только глаза выдавали лишнее напряжение.
Она провела пальцами по виску, вспоминая танец. Доминик всегда танцевал хуже, чем считал. В девятнадцать он наступил на подол одной виконтессе и после этого целый вечер доказывал, будто виновата музыка. Сегодня он действительно сбился, когда положил руку ей на талию.
Эмилии не следовало испытывать от этого удовлетворение.
В дверь тихо постучали.
– Войдите.
На пороге появилась Розалинда. Без перчаток, без вечерней улыбки, с распущенной лентой на рукаве.
– Я только на минуту. Можно?
– Ты уже вошла.
Розалинда уселась на край кресла.
– Он тебя расстроил?
Эмилия встретилась с ней взглядом в зеркале.
– Кто?
– Даже не начинай. Я выросла с четырьмя братьями и прекрасно узнаю этот тон.
– Тогда ты должна понимать, что вопрос невежливый.
– Разумеется. Но это никогда меня не останавливало.
Эмилия не удержалась от улыбки.
– Нет. Он меня не расстроил.
– А танец?
– Был танцем.
– Ты всегда плохо лгала.
– Неправда. В восемнадцать я очень убедительно делала вид, что у меня все хорошо.
Улыбка сошла с лица Розалинды.
– Я тогда на него страшно злилась.
– Не надо.
– Он мог написать.
– Мог. Не написал. Мы уже не там, Рози.
Эмилия повернулась к подруге. В комнате пахло лавандой и остывающим воском; за тонкой занавеской чернел сад.
– Фредерик хороший человек.
– Я знаю.
– Он добр к отцу. Он не играет со мной. Не исчезает на годы. Не заставляет гадать, что означает каждый взгляд.
Розалинда сложила руки на коленях.
– Я ничего не говорю против Фредерика.
– Но думаешь.
– Я думаю только, что Доминик сегодня смотрел на тебя так, словно кто-то внезапно переставил мебель в знакомой комнате.
Эмилия засмеялась, хотя сравнение оказалось метким.
– Это забота Доминика.
– Согласна.