Волна разошлась по салону, плотная, давящая. Не страх — хуже. Бессилие. Ощущение запертого в горящем доме, когда руки опускаются сами, когда тело понимает раньше мозга, что выхода нет. Трое оставшихся почувствовали, как ноги стали ватными, как пальцы разжались на оружии.

— Спеклись, вояки, — ровно отмечаю и продолжаю движение.

Второй — водитель, обернувшийся через сиденье, — получил локоть в горло. Щитовидный хрящ хрустнул, тело обмякло, голова повисла под неестественным углом. Ремень держал мёртвого, как ремень безопасности держит манекен в краш-тесте. Контур моргнул и исчез. Глаза стеклянные, рот открыт.

Третий — молодой, лет двадцать с хвостиком, веснушчатый. В карих глазах животный ужас, автомат в дрожащих руках — единственный, чья ци ещё цеплялась за сопротивление. Он выстрелил. Три выстрела, короткая очередь. Одна пуля в плечо, две в грудь.

— А молодец. Боль была далёкой, как эхо в горах. Кай даже не замедлился — мясо само: срасталось и стягивалось. Крови даже толком не было, мутация латала тело без сбоев и задержек.

— Молодец, — повторил Кай. — Не побежал.

Он взял парня за лицо. Когти вошли под челюсть, в мягкое, в язык, в нёбо. Рывок — и голова отделилась от шеи, держась на куске позвонка и сухожилия. Бросил её на пол салона, где она покатилась, гулко стукаясь о рифлёное железо. Последняя искра этого тела погасла в его ладонях.

Четыре секунды. Трое мертвы. Пятеро — в задней части салона.

Я направил импульс ци волной. По салону машины словно буря прошлась, вырывая куски панелей и сгибая всё, что не обладало высокой прочностью. Пугая тем самым бойцов до усрачки. Один из пятерых бросил оружие и схватился за ручку двери. Кай позволил — пусть бежит, он воин, а не палач.

Остальные четверо держались. Приказ или дисциплина — не важно, они выбрали сами. Я шёл сквозь них.

Правая рука — горизонтальный взмах. Когти рассекают горло первого от уха до уха. Кровяной веер окрасил стенку салона. Контур погас.

Левая — апперкот, когти входят снизу в подбородок второго насквозь, выходят через макушку. Тело стоит, как марионетка без кукловода, и медленно оседает. Его ци словно вышла вместе с когтями — я это почувствовал, как чувствуют тепло ушедшего из комнаты человека.

Третий бьёт прикладом в висок — ну как бьёт… Пытается. Я же сейчас их всех ощущаю, ухожу на полшага, доворачиваю корпус, выбрасывая ногу — его колено жутко хрустит, открыв для себя новый путь сгибания. Он орёт дико, аж захлёбывается, а я хватаю приклад, тяну на себя. Солдат падает вперёд — уже моё колено в лицо. Нос, скулы, глазницы — крошево. Тело падает к ногам.

Последний. Полноватый, рыжий. Казённый нож — тупой, стандартный. Его ци дрожала, как пламя на ветру, но держалась: злость, отчаяние, и под ними, глубоко, что-то похожее на мужество. Кай оценил. Поймал запястье, выворачивает, ломает в локте. Кость выходит наружу — белая, мокрая — и я резко отрываю руку нахрен. Парень кричит, хищник внутри меня жмурится от удовольствия. Бью его его же отрубленным предплечьем по голове, мощно, чуть-чуть вливая ци, дважды. Хватает. Контур гаснет.

Тишина. Дизельный движок гудит. Кровь — её много — собирается в лужу на полу и течёт к задней двери.

Снаружи какой-то шорох. Сбежавший солдат? Цокот чего-то железного по железу. Граната! Подпрыгивая, словно камушек по воде, прямо в салон залетела граната… Взрыв.

Одиноко стоящий солдатик с оружием на изготовке стоял и трясся от страха. Он трясся и молился, чтобы этот демон сдох. Но сегодня молитвы не работали. Из зева развороченной машины спокойно вышел молодой человек. Высокий, накаченный, он шёл пружинистой походкой, словно спортсмен на Олимпийских играх. Казалось, его вообще ничего не смущает.

Солдатик открыл огонь, отстрелял весь магазин, но с ужасом осознал, что ни одна пуля не достигает цели. В местах попаданий было видно какие-то вспышки — как будто какой-то щит не даёт пулям сделать своё дело. А тем временем демон приблизился, протянул руку и проникновенно сказал:

— Дай.

Солдатик, трясясь от страха, отдал ему автомат с пустым магазином.

Получив в руки оружие придурка, я тяжело вздохнул. О чем он думал? Трудно сказать, возможно надеялся что его снова пощадят.

— А ведь мог бы жить.

И ударил его по дурной башке наотмашь, его же автоматом, как бейсбольной битой. Голова просто разлетелась. Мда…

Вертолёт не ушёл.

Я почувствовал его раньше, чем услышал. Четыре контура над головой — и все горели ярко для меня. Решимостью.

«Интересно, они вообще поняли, что их режет не Джеймс?»

Пилот заложил вираж, возвращаясь. Он видел дым, видел крен первого «хамви», видел тело, свисавшее с турели. Стрелок за бортовым пулемётом развернулся, и крупнокалиберная очередь прошла по дороге, поднимая фонтаны грязи и щепы.