Шрифт:
Дороги. Укрепить основной тракт на север. Поставить на переправах людей для сбора умеренной пошлины, которая пойдёт на содержание дорог и мостов.
Перо скрипело в тишине, рядом со столом встал Михаил. Он заглянул мне через плечо.
— Хороший план, практичный. Ты думаешь о том, как накормить и одеть людей прямо сейчас, — похвалил он, затем взял со стола чистое перо, обмакнул в чернильницу. — А теперь позволь добавить то, о чём мы должны думать на будущее. Чтобы всё это не обратилось в прах при первой же угрозе.
И он дописал ещё два пункта плана. Губернатор смотрел на перспективу, и это явно не было первоочередным:
Возрождение Приграничной академии магии. Создать на её базе центр по изучению родовой магии и подготовке стражей.
Формирование нового состава Серой Стражи. Охрана границ, патрулирование трактов, защита поселений.
Я отложила перо и посмотрела на разросшийся список. Мои пункты были о жизни, а его о том, как эту жизнь защитить. И только вместе они составляли единое целое.
За окном на небе висела полная луна, заливая своим светом спящую землю. Несколько месяцев назад я приехала сюда как в ссылку, в место своей гибели. А теперь я смотрела на эти планы, на это копошение людей за окном, на серебряное поле, и понимала, что я не просто выжила, а обрела настоящий дом.
Глава 52
домовой Тихон
Не люблю я всей этой суеты, отродясь не любил. Днём теперь в поместье не протолкнуться: люди, телеги, стук-грюк, гомон… Проходной двор, одним словом. Тьфу!
Но сегодня всё было по-другому. Дом затих, выдохнув дневную заботу, и тишина, наполненная ожиданием, была густая, как сливки.
Я стоял посреди большого зала, и единственное, чего хотелось, так это провалиться сквозь половицы и схорониться в подполе. Моя борода, обычно торчащая во все стороны, была расчёсана волосок к волоску и, казалось, даже лоснилась. Рубаха на мне была белоснежной, перехваченной плетёным поясом. Я краснел так, что багрянец моего лица мог бы поспорить с закатом и упрямо смотрел в пол, словно пытался пробуравить в нём дыру.
Всегда собранная Лукерья сегодня выглядела иначе. Её строгое лицо смягчилось, а в глазах, обычно колючих, как еловые иголки, стояли слёзы, но она улыбалась. Слёзы текли по её бледным щекам, а на губах играла тихая, светлая улыбка.
Мы с ней всегда были… как два берега у одной реки. Рядом, а всё ж порознь. «Связанные», как говорила княжна, а сегодня река наша должна была в одно русло слиться. Навек.
Гости наши собираться начали, не шумные люди, а свои духи. Из теней по углам, из-за печной трубы, из-под лавок стали проступать лики. Пахнуло сухим сеном и летним зноем, это Овинник пожаловал, хозяин риги, костлявый и строгий. Сыростью банной потянуло да запахом берёзового листа, Банник с дочерьми-обдерихами просочился сквозь стену. Даже Полевик, вечно занятой, оторвался от своих межей и колосьев, принёс с собой запах тёплой земли и полевых цветов. Они не говорили, просто были здесь, смотрели и от их присутствия стены дома становились крепче.
А потом вошли княжна Лизавета, и зал будто светлее стал, за ней неотступно следовал её губернатор. Плечистый, надёжный Михаил, на княжну смотрел так, что в его глазах отражалась вся забота мира. Пришла Варя, державшая под руку своего Степана. Собрался самый ближний круг.
Я же смотрел только на Лукерью. Она стояла, прямая, как натянутая струна и молчала. Сколько веков мы соседствовали в разных имениях? А благодаря княжне сошлись под одной крышей. И всё по-старому: спорим из-за каждой пылинки, из-за каждой трещинки в стене. Она — колкая, я — ворчливый. Так и катились наши годы, как два камня в одном мешке, притираясь друг к другу острыми углами.
А сейчас я смотрел на неё и видел не свою вечную спорщицу. На её бледных щеках блестели две дорожки от слёз, но губы улыбались так, что только я и видел. И в улыбке этой было всё: и горечь прожитых в одиночестве лет, и радость сегодняшнего дня, и надежда на то, что впереди. Сердцевина моя, суть домового, трепыхалась под рёбрами, как пойманный воробей. Я кашлянул в кулак.
Княжна шагнула в круг. В зале стало так тихо, что я слышал, как потрескивает фитиль в свече и как мышь скребётся где-то за обшивкой.
— Силы дома сего, — голос у неё тихий, но долетает до самого дальнего уголка, до каждой щели. — Силы земли этой, я не приказываю вам, но прошу. Сплетите две судьбы в одну, как повитуха пуповину завязывает, крепко-накрепко.
Она протянула к нам руки, и я увидел, как из её ладоней потянулись две тонкие, как паутинка, нити света. Одна, серебряная, как первый иней на траве, потянулась к Лукерье. Окутала её мягким сиянием, и слёзы на её щеках заблестели, как роса. Вторая нить, золотая, как наш липовый мёд, устремилась ко мне, и стало мне тепло. Тепло, как у натопленной печи зимой, когда за окном воет вьюга, а ты сидишь в уголке, и всё в доме ладно.