Шрифт:
— Как?
Ему незачем было ей лгать.
— Когда я встретил тебя, Сера, я впервые поверил, что всё может быть иначе. Что нас ждёт нечто новое, непохожее на то, что было у моих родителей. Я надеялся, что мы проложим собственный путь и разрушим всё, что они создали своим несчастливым браком. Я доверился тебе, надеясь, что ты поможешь мне это сделать. Господь свидетель, я понятия не имею, как сделать брак счастливым. Мои родители не могли даже находиться в одной комнате друг с другом.
— Мал… — тихо произнесла она.
Его оттолкнули сочувствие и жалость, прозвучавшие в её голосе.
Он не хотел её доброты.
Он хотел помнить о её предательстве.
Так было легче.
Но затем она сказала:
— Я не хочу такой жизни для своих детей.
И внезапно всё перестало быть простым.
— Детей не будет.
Серафина ахнула.
— Что?
Детей больше не предвиделось. Так было с того самого дня в Хайли, когда она заманила его в ловушку. Он не собирался приводить ещё одного ребёнка в тот мир, в котором вырос сам.
— У меня есть кузены. Возможно, титул перейдёт к кому-нибудь из них.
— Ты не хочешь наследника?
Тогда он посмотрел на неё, встретился с её прекрасными голубыми глазами — широко распахнутыми, искренними.
Сколько раз за последние недели он терялся в их глубине? Сколько раз верил тому, что видел в них?
— Нет. Я не хочу ребёнка, который станет всего лишь пешкой в шахматной партии собственных родителей.
Серафина долго молчала. Она сглотнула, и Малкольм заметил, как она ищет слова.
— Ты так меня наказываешь?
Он приподнял бровь.
— Ты хочешь детей?
— Разумеется. Они часть жизни.
Он представил её детей. Целую вереницу малышей с тёмно-каштановыми кудрями и яркими голубыми глазами, высоких, стройных, с широкими улыбками.
Серафина подарила бы миру прекрасных детей.
Они оба подарили бы миру прекрасных детей.
Но этого не будет.
Он отвернулся к окну, за которым простирались пологие холмы поместья.
— Я не хочу такой жизни.
Три месяца назад это была правда.
Три дня назад — ложь.
А что это было теперь, он и сам не знал.
— Со мной, — уточнила Серафина. — Ты не хочешь делить жизнь со мной.
— Нет.
Это прозвучало как ложь.
Он ведь хотел. Собирался жениться на ней — на этой яркой, остроумной, прекрасной женщине, которая, казалось, знала о радости, любви и семье больше, чем он когда-либо мог себе представить.
А затем понял, что она не та, за кого себя выдавала. Что и то, что было между ними, тоже оказалось ненастоящим.
— Тогда почему ты не отпустишь меня?
Потому что я всё ещё хочу тебя.
— Потому что мы сами расстелили себе эту постель, — ответил он. — Теперь придётся в ней лежать.
Она долго молчала. Настолько долго, что он едва не обернулся, чтобы посмотреть на неё, хотя и отказал себе в этом удовольствии.
И в этой боли.
Такова была битва, которую они вели друг с другом.
— Чего ты хочешь? — спросила она наконец. — Ты хочешь, чтобы я встала на колени? Чтобы умоляла тебя о свободе?
На этот раз он всё-таки обернулся.
— Ты бы сделала это?
Её глаза — ослепительно яркие, цвета лазури — поразили его изумлением.
Она сказала это образно, не всерьёз.
Но теперь эти слова повисли между ними, обретя совершенно иной смысл.
— Неужели именно это мне нужно сделать, чтобы обрести свободу? Чтобы освободить своих сестёр?
— А если бы так? Ты стала бы умолять?
Он ненавидел себя за этот вопрос.
А затем возненавидел и её, когда она ответила:
— Стала бы.
Она была готова на всё, лишь бы избавиться от него.
И он не мог её за это винить.
— Уходи, — сказал он, снова повернувшись к окну.
— Я могла бы уйти. Могла бы сбежать! — с яростью выплюнула она.
Он снова махнул рукой в сторону двери.
— Разумеется. Поступай как знаешь.
Но она не могла сбежать, не погубив при этом сестёр. И прекрасно это понимала.
Он тоже.
Серафина всегда была благороднее остальных.
Даже когда обманывала.