– Ой, умора! Ты только глянь, повелитель!..

– А чего?

– Видишь вон того светловолосого молодца, что лошадь в поводу ведет, черную кобылу? Вон, остановился? Шпоры золотые?

Хвак поворотил голову и недоуменно осмотрел юношу, явно из очень знатных сударей, стройный, трезвый... Меч у него за спиной - явно, что очень хороший... Ого!

– Это кто у него - охи-охи??? Джога, это охи-охи?

– Да, сам не видишь, что ли? Ты не на зверя смотри, мы на них потом вдоволь налюбуемся, когда тебе опять по захолустью бродяжничать вздумается, ты на этого сударя смотри!.. И вон на ту карету, что колесом за встречную телегу зацепилась...

– Так, и чего там?

– В карете той девушка сидит, да не та, а вон та, худенькая, с графскою коронкой на голове.

– По мне - так лучше та, что в чепчике.

– Фи, повелитель, она простая служанка.

– Зато в теле! Ну и чего они обе?

– Ты на младшую смотри. Забавность положения в том, что сии молодые люди как раз думают друг о друге и не виделись много лет, и мечтают о встрече... Потеха! И вот уже столкнулись нос к носу - а не замечают, а, быть может, никогда и не увидятся отныне! Ибо, насколько я разобрался в ворохе окрестных мыслей, молодцу сему в дальний путь на днях, а девицу под венец утолкают и деваться ей некуда - обычаи. Людишки забавны, глупы и суетны. Охи-охи - и тот куда более понятлив: вон хвост свечкою поставил, принюхивается, вспоминает...

– Гвоздик, ты чего? Ну-ка, не безобразничать! Еще раз на кого оскалишься или хоть коготок впустишь - так тебе уши надеру, что...

Хвак стоял и смотрел на сцепленную с телегой карету, на форейтора, который возился в самой пыли с колесной осью, на юношу, беспечно треплющего за хвост и уши страшенного охи-охи... Что ему до них - мало ли иных диковинок в этом столпотворении, ничуть не менее странных и ярких?..

– Слышь, Джога!.. Я сам не умею пока, а ты... это... Ну, хочу, чтобы они друг друга увидели. Чтобы тот сударик глупую свою голову отвернул в нужную сторону, а чтобы та высунулась из-за занавески, понял?

– Хм... повелитель. Никогда не устану дивиться твоим придурям. Ладно уж, как прикажешь... Только давай наоборот сделаем: пусть лучше не он ее, а она его увидит, а то сей сопляк - из колдунов, из неплохих... да еще весь в оберегах мощных... Вдруг почует, что я своей сущностью его сущности коснулся? А ты почему-то не любишь, когда меня чуют...

– Делай.

Девушке в графской короне стало, вероятно, скучно глазеть на лицедеев через служанкину грудь и она отвернулась, чтобы пошире раздернуть занавеску своего окна. Взгляд ее скользнул рассеянно по толпе, по ухмыляющемуся Хваку, перебежал с юноши на лошадь, с лошади на охи-охи, потом обратно... Глаза у девушки расширились и она опять взглянула на кошмарную звериную пасть, вроде бы и прихлопнутую прочно, согласно хозяйскому повелению, но клычищи... как их не прячь - все равно торчат... Взгляд девушки замер, задрожал, и словно бы с некоторою опаскою переместился повыше... на берет, на светлые кудри человека, видимо хозяина охи-охи... Лица не видно... Однако, юноша мгновенно почувствовал вопрошающий взгляд - и стремительно, по-воински повернул голову, кинжально, коротко, четко, ровно настолько, чтобы не упустить и встретить!.. Зрачки его дернулись... и постепенно разлились на всю радужную оболочку... То же самое, видимо, произошло и с девушкой, она уронила дрожащие пальчики на край окошка, не обращая внимания на густую серую пыль, на то, что рука ее без перчатки... В самое первое мгновение, когда юный незнакомец перехватил ее любопытствующий взор, девушка смутилась и покраснела от собственной невежливости, но почти сразу же румянец ее сменился бледностью, очень сильной бледностью...

– Что с тобою, деточка, госпожа моя??? Что с тобою?

– Няня... я... я... мне...

– Караул! Госпоже нашей дурно!

Охи-охи перестал урчать, хныкать и чесаться, он сел на задние лапы, подогнув поудобнее хвост, и задумался. Хозяин не в себе. У хозяина с рассудком что-то такое... Вроде как спит, но не спит. Но ничего такого плохого. Хозяин... доволен... а мысли враспрыг... Странно. И запахи из лошадиной коробки знакомые... Дальнего знакомства запахи... и не вспомнить... Строго приказал молчать и не шевелиться. Будет исполнено, чего проще?

Граф Гуппи был неглупым и понимающим жизнь человеком: в войне ли, в мирном управлении своею провинцией - всюду он знал, что делать, как поступать, если не хватало природной проницательности - брал опытом. Но здесь происходит нечто такое... непонятное... Ныне он гостил в столице и как раз сегодня сопровождал свою дочь в императорский дворец, ибо она была не простою сударыней, но имела честь состоять фрейлиною при дворе Её Величества!.. Обереги - его и дочери - молчат, стало быть, дело, скорее всего, не в колдовстве, а в духоте погоды, или... Кто этот наглец, в упор рассматривающий его дитя???

– Сударь! Представьтесь, сударь, дабы я мог не бояться замарать свою длань и перчатку, перед вызовом на бой отхлестав по щекам такого наглого невежу как вы, понимая при этом, что предо мною не холоп или смерд! Сударь, я к вам обращаюсь!

Юноша, еще более бледный, чем девушка в окне кареты, ничего более не слыша и не видя, опустился на одно колено и прошептал побелевшими губами:

– Уфина... О, Уфина... Я так тебя искал... я... повсюду...

Наверное, самым простым решением было бы смахнуть голову с плеч коленопреклоненного наглеца, несмотря на присутствие его ручного зверя, кошмарного охи-охи, но граф Гуппи растерялся, ибо... как-то все не так... не привычно... И золотые шпоры...

– Сударь! Это моя дочь, урожденная графиня Гуппи, ее имя отнюдь не Уфина какая-то, но Уфани, вы ошиб... Сударь, вы слышите меня? Да вы совершенно пьяны!

Юноша, наконец, услышал обращенные к нему слова седовласого здоровяка, старомодно одетого, багрового от ярости и крика... Он перевел взор на орущего перед ним сударя и промолвил, продолжая стоять на одном колене:

– Простите мою неуклюжесть, мое невольное безумие, сударь! Я виноват. Я прошу руки вашей дочери! Она - моя душа и жизнь!