Церемония была чисто британской и очень грустной. Вдоль борта, под проливным дождем, стояли шеренги сдержанных, дисциплинированных мужчин и женщин, а тело Картона покрывал флаг Морской империи. Священник прочитал заупокойную молитву, провожающие спели гимн, и тело скользнуло в бушующие волны. Глядя на этот смиренный обряд, Ева исступленно разрыдалась и почувствовала, что в ней оборвалась какая-то до предела натянутая струна. Теперь ей действительно было все равно. Она с горячностью поддержала Баттеруорта, когда он предложил выпить у них в каюте шампанского. Ее настроение тревожило Адриана: обычно она почти не пила, и он не знал, как ему сейчас поступить. В ответ на его вопрос, не хочется ли ей спать, она просто рассмеялась, а присланное врачом лекарство так и осталось нетронутым. Делая вид, что слушает банальности нескольких Стэкомбов, он незаметно наблюдал за ней и с досадливым изумлением обнаружил, что Баттеруорту она отвечает по-дружески, почти нежно, – в отместку, как он решил, за его внимание к мисс Д’Амидо.

По каюте слоились полосы табачного дыма, ни на секунду не умолкали голоса гостей, и Адриан, вынужденный сидеть без дела в ожидании перелома погоды, начинал нервничать. Их путешествие продолжалось всего четыре дня – и они казались годами.

Два Стэкомба в конце концов ушли, но Баттеруорт остался. Ева уговаривала его принести еще одну бутылку шампанского.

– Мы уже достаточно выпили, – твердо сказал Адриан. – Тебе необходимо поспать.

– Я не хочу спать! – капризно выкрикнула Ева. – Ты уже окончательно взбесился. Тебе, значит, можно напропалую флиртовать, а когда я встретила человека, который… который мне симпатичен, ты хочешь запереть меня в каюте.

– У тебя истерика.

– Наоборот, я пришла наконец в нормальное состояние.

– Мне кажется, вам лучше уйти, Баттеруорт, – сказал Адриан. – Ева немного не в себе.

– Никуда он не пойдет. Я не хочу, чтобы он уходил. – Она пылко сжала руку Баттеруорта. – Только он один и отнесся ко мне по-человечески.

– Вам лучше уйти, Баттеруорт, – повторил Адриан.

Во взгляде Баттеруорта отразилась нерешительность.

– По-моему, вы несправедливы к жене, – отважился возразить он.

– Моя жена не в себе.

– Это еще не значит, что ее надо терроризировать.

Адриан потерял терпение.

– Проваливайте отсюда! – рявкнул он.

Несколько секунд мужчины молча смотрели друг на друга. Потом Баттеруорт повернулся к Еве и, сказав: «Я загляну попозже», – вышел.

– Ева, опомнись, – проговорил Адриан, когда дверь захлопнулась.

Не отвечая, она угрюмо поглядывала на него из-под полуопущенных век.

– Я закажу обед в каюту, а потом мы попытаемся уснуть.

– Мне нужно послать телеграмму.

– Кому?

– Одному парижскому юристу. Я развожусь с тобой.

Его раздражение схлынуло, и он рассмеялся.

– Не говори глупостей.

– Тогда мне надо проведать детей.

– Вот это другое дело. А я закажу обед.

Он ждал ее двадцать минут. Потом нетерпеливо постучался в каюту напротив – няня сказала, что миссис Смит к ним не заходила.

С внезапным предчувствием беды он бросился наверх, заглянул в бар, обежал все салоны, даже толкнулся к Баттеруорту. Потом – нижняя палуба, средняя, прогулочная – ощупью, сквозь сырую ветреную тьму и косые струи дождя. Вахтенный матрос остановил его у груды спутанных канатов.

– На верхнюю палубу нельзя, сэр, приказ капитана. Одна волна уже дохлестнулась до радиорубки.

– Здесь не проходила молодая женщина, пассажирка?

– Вы не про эту… – Матрос повернул голову и умолк. – Эге, да ее уже нет!

– Значит, она пошла наверх, – тревожно сказал Адриан, – в радиорубку.

Матрос бросился на верхнюю палубу, Адриан, спотыкаясь, оскальзываясь, – за ним. Едва он выбрался из люка, корабль, под сокрушительным ударом огромной волны, резко завалился на борт, и он кубарем скатился по сорокапятиградусному откосу палубы, а у фальшборта – ошалевший, избитый – изо всех сил закричал:

– Ева!

Но его голос мгновенно поглотила штормовая тьма. Чуть мерцал, скудно освещая палубу, иллюминатор радиорубки, и Адриан увидел пробиравшегося вперед матроса.

– Ева!..

Ветер, словно тряпку, поволок его к спасательной шлюпке. Потом корабль содрогнулся, над ним поднялась искрящаяся блеклыми блестками гигантская волна, зависла – и Адриан вдруг разглядел Еву: в двадцати футах от него, у кожуха вентилятора. Оттолкнувшись от фальшборта, он ринулся к ней, но волна распалась и с оглушительным шорохом обрушилась на корабль. Яростный бурун – по грудь Адриану, – сбивая его с ног, устремился ему навстречу, и в бурлящей воде он увидел человеческую фигуру, и неистово вцепился в нее, и его стремительно потащило к борту. Потом он ощутил страшный удар о фальшборт, но не разжал рук, не выпустил свою добычу, и когда корабли медленно выровнялся, он остался лежать на мокром палубном настиле, и рядом с ним лежала Ева, прикованная к нему его отчаянной, мертвой хваткой. Следующего мгновения его память не сохранила.

IV

Двумя днями позже, сидя в купе, Адриан уговаривал детей посмотреть на мирный нормандский ландшафт – парижский поезд, согласованный с морским расписанием, быстро увозил Смитов на юг.

– Это же очень интересно, – убеждал детей Адриан. – Французские фермы точь-в-точь как игрушечные. Почему вы упрямитесь?

– На пароходе интересней, – сказала Эстелла.

Ее родители обменялись взглядом детоубийц.

– Меня до сих пор качает, – вздрогнув, призналась Ева. – А тебя?