— Я понимаю! Я не люблю рисковать, но так надо!

Я уже знал настойчивость и хладнокровие Стоянчо.

Вдоль реки, шум которой заглушал наши шаги, мы вошли в город. Идем затаив дыхание. Потная рука сжимает пистолет... Вдруг огонек! Мигает, разгорается и гаснет. Сигарета в руках одного из полицейских на посту.

Чуть мы на них не нарвались!

И все же дело сделали. Для Стоянчо дело было олицетворением всего, что мы называем преданностью, самоотверженностью, совестью...

...Это уже вторая бессонная ночь. Мы идем от Лыжене и около четырех утра приходим в Челопеч. В доме бай Сандо тепло, у нас слипаются веки. Однако оставаться рискованно, надо спешить к мирковской овчарне. А как? Я знаю, что Стоянчо повредил ногу и украдкой, чтобы я не слышал, стонет.

— Останемся, — предлагаю я, — не так уж это страшно, и я устал.

— Глупости, — решительно говорит он, понимая мою уловку. — Из-за ноги?..

И отправляется в путь.

У сильного человека всегда добрая душа. Он тонко чувствовал, когда мне тяжело от неприятного известия или когда я устал. Он не любил жалости, однако умел просто и незаметно ободрить другого...

Однажды молодые ребята из Радославова спросили Стоянчо, почему он стал партизаном. И этот самый простой вопрос смутил его. Он улыбнулся и в первый момент ничего не мог сказать. Позже я понял: спросить его так — означало спросить: почему ты — это ты? Борьба стала для него не только выражением убеждений и чувств, но и жизненной необходимостью.

ОГНИ ГЫЛЫБЦА

— Тихо, товарищи, кто не хочет слушать, отойдите! — машет рукой Караджа и изо всех сил прижимается головой к радиоприемнику.

— Не суйся, про тебя ничего не передадут!

Данчо все шутит, а ведь наступит день, когда Московское радио будет говорить о Карадже. Сейчас он слушает последние известия. Голос Левитана собирает нас в кружок. Этот голос, трагически возвещавший об отступлении, теперь, сообщая об успехах, звучит мощно, подобно победным фанфарам. Левитан говорит торжественно, медленно. Мы чувствуем, что сейчас он сообщит нечто очень важное... и вот: «Наши доблестные войска освобо-ди-и-ли... город... Ки-и-иев... столицу...»

Я буквально вижу это слово. Оно свистит, как снаряд в воздухе, и взрывается среди нас. Караджа, не помня себя от радости, повернул регулятор громкости — и радио гремит. Эхо возвращает голос Левитана с гор, Алексий стискивает меня в объятиях, я обнимаю Храсталачко. Все вскакивают и пускаются в пляс. Пусть Караджа слушает, сколько фрицев уничтожено, сколько взято в плен, сколько захвачено трофеев. Важно, что освобожден Киев!

— Ребята, через какой-нибудь месяц они придут на Дунай! — заявляет Стефан, и никто не возражает ему.

Кажется, раз Красная Армия начала наступление, то теперь не остановится и скоро дойдет до наших краев. Тогда никто бы не поверил, если бы нам сказали, что путь от Киева до нас займет целый год... Реку Днепр я представлял по фильмам и песням («Ревет и стонет Днепр широкий»), знал, что под Киевом у Днепра высокий берег (все западные берега этих огромных рек высокие), понимал, что гитлеровцам это на руку, а красноармейцам приходилось нелегко... И радость по поводу такой победы сразу же омрачилась при мысли об этом.

А каково было красноармейцам? Сколько их полегло в землю? Порой мы бываем так несправедливы: радость мешает нам думать о павших. И даже когда мы думали о них, до нашего сознания не доходил весь ужас необратимости утрат. Может, потому что мы сами были готовы сложить голову в горах? Или огромные цифры притупляли чувства? Или просто на войне человек старается не думать об этом, чтобы быть воином?..

Теперь мне это кажется жестоким по отношению к матерям и к погибшим...

Радость омрачается разлукой: пятеро партизан отправляются на Мургаш. Чтобы скрасить горечь расставания, мы шутим и посмеиваемся друг над другом.

Больше всех я привязался к Митре, и, не успев еще расстаться, я начинаю скучать по нему. Долго еще я буду помнить щекотание воеводских усов, деревянную кобуру, впившуюся мне в ребра, и кислый запах шубы.

Желязко Баткин (теперь все зовут его Бате, потому что он каждому говорит «бате»[75]) на два-три года старше меня, в партизанах — с весны. И дед, и отец его были коммунистами. Юрист по образованию, Баткин вел организационную работу в Русе, Пловдиве и Софии.

Данчо шутит: