На бортике фонтана присели поесть мороженого жители столицы, они держат ноги по икры в прохладной воде, пока их дети играют в догонялки. Дно фонтана усеяно монетами — десять, пятьдесят копеек, целый рубль. Как же там было? Тот, кто бросает в фонтан монетку, тем самым говорит: я хочу вернуться сюда снова.

Истина #2:

Тосковать по советскому прошлому снова в моде.

Пожалуй, никто не может приложить словцом коммунистов лучше, чем Владимир, мой второй московский хост. Спустя три ночи я перебираюсь к нему, не смея более злоупотреблять гостеприимством Генриха. Владимир, этот шестидесятитрехлетний крепкий мужчина с волосами, уложенными на косой пробор, и умным, но порой слегка усталым взглядом голубых глаз, почти вдвое старше своего предшественника. Он обладает редким даром облекать свои ругательства в такую совершенную форму, что втайне начинаешь желать, чтобы приятные темы в разговоре вообще не всплывали. Вскоре я сбиваюсь со счета, пытаясь отслеживать, как часто у него в речи проскальзывают выражения типа «Come on!» [2] или «Fuck those bastards!» [3] . Его речи в перерывах между ругательствами, впрочем, свидетельствуют о его ясном и точном понимании положения вещей и выдают в нем нестандартно мыслящего человека, который не дает властям и СМИ задурить себе голову.

От него едва ли можно дождаться фразы: «Раньше было лучше», учитывая, что лучшее время его жизни пришлось на момент, когда «fuckin’ Commies» [4] канули в Лету, то есть с 1991-го по 2000 год. Его тогда наняли работать переводчиком иностранных корреспондентов из США. Американская пресса откомандировала своих лучших людей, окончание холодной войны было невероятно актуальной темой, и переводы внезапно стали приносить Владимиру от 500 до 1000 долларов в день. Суммы, которые при советской власти он смог бы заработать, только если бы вкалывал долгие месяцы. Это смахивало на золотую лихорадку.

Мы сидим у него в гостиной на северо-западе столицы и пьем баночный «Жатецкий гусь». «Знаешь, из-за чего развалился Советский Союз?» — спрашивает Владимир, пригвоздив меня своим взглядом сквозь очки без оправы. Неважно, говорит он или молчит, на его губах всегда заметна легкая усмешка, в которой, однако, чувствуется и печаль. «Чертовы телерепортажи из немецких супермаркетов». Он делает большой глоток и наслаждается напряжением, растущим по мере того, как он выдерживает паузу. «Людям не хватало еды, матерям приходилось по два часа в день стоять в очередях, чтобы купить продукты и накормить детей. Какая это, к черту, сверхдержава? Да еще и в конце XX века? Ха-ха-ха-ха. Мы проиграли гонку. А потом по телевизору взяли и показали немецкие супермаркеты. Где полки ломятся. Невероятно!»

Владимир встает и, шаркая, скрывается на кухне, я использую эту возможность, чтобы изучить его домашнюю библиотеку. «Вторая мировая война» Уинстона Черчилля соседствует здесь с бестселлером «Мужчины с Марса, женщины с Венеры», а Библия — с автобиографической книгой Виктории Бекхэм. Война, любовь, бог и попса. Четыре книги олицетворяют четыре мира, да, у Владимира действительно разносторонние интересы. Перед стопками с DVD в рамочке стоит фотография его бывшей жены — с обнаженным бюстом, где-то на пляже в лучах закатного солнца. Но самое оригинальное украшение комнаты — стальной шлем оливково-зеленого цвета с надписью: «Не ссы, прорвемся!»

Владимир возвращается с сушеной рыбой и кладет ее на бумажную салфетку, расстеленную на клеенчатой скатерти. Уверенными движениями он начинает сдирать шкурку, попутно рассказывая о войне в Чечне. «Я переводил там для Newsweek, Los Angeles Times и Philadelphia Inquirer. Впечатления были невероятные. Они сровняли Грозный с землей. Было как в Сталинграде. Или в Дрездене».

Он отрывает большой кусок рыбьего мяса. Я повторяю за ним. По консистенции напоминает резину, несмотря на то что рыба отлично прокоптилась, она ужасно соленая, так что хочется как можно скорее сделать следующий глоток. Неудивительно, что русские столько пьют, при такой-то закуске.

«Во время первой чеченской войны мы могли делать что угодно, СМИ были нашим до лампочки. Во время второй войны они стали вести себя осмотрительнее. Работать там было интересно. Переживаешь столько ужаса, невообразимое количество эмоций». Было занятно, рассказывает он, а через какое-то время признается, что тогда он практически лишился сна. Журналисты были отправлены в Назрань, бывшую столицу соседней Республики Ингушетия, расположенную в трех часах езды от Грозного. «К счастью, там была круглосуточная сауна. Посреди ночи я приходил, парился, пропускал кружечку пива, после чего удавалось уснуть».

Кавказский регион был ему хорошо знаком, Владимир вырос в Баку, сегодня это Азербайджан. Его отец возглавлял крупное химическое предприятие, где работали 4000 человек, но тем не менее не нажил состояния, ведь только при капитализме подобная работа может принести миллионы. Впрочем, у него была возможность отправить Владимира учиться в одно из лучших высших учебных заведений Москвы, где обучали переводчиков, со второй попытки ему удалось поступить.

Слышится звук отпираемого замка. Влетает сосед Владимира по квартире, Ник из Новой Зеландии, он работает учителем английского. Судя по его виду, он просто в ярости. «Вот ведь говенный день!» — ругается он. Сегодня он должен был работать со всякими бредовыми материалами, заменяя внезапно заболевшего коллегу. «Да ни один человек сейчас не начнет предложение со слов «you better…»! Драматическим жестом он рвет два листочка с откопированным материалом из сборника грамматических упражнений.