Шрифт:
– Я хочу эту силу. Снова. И получу.
– Зачем?
– спокойно спросил Костяшки.
– Чего ты ищешь?
– Всего, что потерял!
– Ах, старый друг, ты не помнишь всего.
– О?
– Да. Ты забыл, что потерял в самом начале.
Повисло молчание.
Странник встал и отошел, чтобы долить вина. Вернувшись, поглядел на приятеля - Старшего сверху вниз.
– Я пришел сюда, - произнес он, - не только ради тебя.
Костяшки моргнул.
– Я намерен призвать весь Клан Старших. Всех, кто выжил. Я Владыка Плиток. Они не смогут отказаться.
– Нет, - буркнул Костяшки.
– Этого мы не сможем.
– Где она?
– Спит.
Странник скорчил гримасу.
– Это я и так знал, Сетч.
– Сядь, Эрастрас. Прямо сейчас. Прошу. Давай просто... посидим. Выпьем за память дружбы. И за невинность.
– Когда кубки опустеют, Костяшки.
Он сомкнул веки, кивнул: - Так и будет.
– Больно видеть тебя таким, - сказал, усевшись, Странник.
– Мы снова сделаем тебя прежним.
– Дорогой Эрастрас, ты ничему не научился? Времени плевать на наши желания, и ни один из существовавших богов не был безжалостнее времени.
Странник прищурил глаз.
– Погоди, пока не узришь мир, который я переделаю. Ты вновь встанешь у Пустого Трона. Вновь познаешь наслаждение неудач, повергая мечтающих о лучшей доле смертных. Снова и снова.
– Помню, - пробормотал Костяшки, - как они сетовали на невезение.
– И пытались ублажить судьбу все новыми жертвами крови. На алтарях. На полях брани.
– И в темных сделках души.
Странник кивнул - обрадованный, утешенный. Да, следует выждать еще немного. Целительное мгновение. Оно всегда ему отлично служило.
Он может еще немного отдохнуть здесь.
– Тогда расскажи мне, - предложил Костяшки, - историю.
– Какую историю?
– О том, кто взял у тебя глаз.
Странник поморщился и отвернулся. Хорошее настроение испарилось.
– Смертные, - буркнул он, - съедят всё.
***
В башне Азата, в комнате, бывшей целым миром, она спала и грезила. Грезы ее жили отдельно от времени, и потому она вновь брела по местности, умершей тысячи лет назад. Но воздух все еще свеж, небо над головой чисто, сверкает ртутным блеском - как в день яростного рождения. Со всех сторон здания, ставшие грудами обломков, кривыми костлявыми курганами. Прошедшие потопы запятнали все илистой грязью до уровня ее бедер. Она шла, удивляясь и даже не веря глазам.
Только это и осталось? Трудно поверить.
Курганы выглядели странно одинаковыми - груды камня почти идентичного размера. На улицах не было видно мусора; даже грязь облепила все аккуратной ровной коркой.
– Ностальгия, - произнес голос сверху.
Она встала, подняла глаза на белокожую фигуру, усевшуюся на одном из курганов. Золотые спутанные волосы отросли, в них появился намек на какой-то алый оттенок. Белый двуручный меч прислонен к боку, и кристальное навершие рукояти сверкает под ярким солнцем. Оно принимает много форм, это существо. Одни прекрасные, другие - как эта - подобные плевку в глаза. Кислотой.
– Твоя работа, так?
Рука провела по эмалевому лезвию - касание любовника, заставившее ее вздрогнуть. Он сказал: - Мне противна твоя небрежность, Килмандарос.
– А ты делаешь смерть столь... опрятной.
Он дернул плечами: - Скажи, если в последний свой день - или ночь, без разницы - ты обнаружишь себя в постели, в комнате. Слишком слабой, чтобы встать, но еще способной оглядеться - но не больше. Скажи мне, Килмандарос, не утешит ли тебя опрятность всего, что увидишь вокруг? Ты будешь понимать, что оно останется и после, неизменное, привязанное к медленному, весьма медленному ритму увядания?
– О чем ты спрашиваешь, Оссерк? О ностальгии по комнате, в которой я сейчас сижу?
– Не это ли финальный дар смерти?
Она подняла руки, показав ему кулаки.
– Иди сюда, получи мой дар, Оссерк. Я знаю это тело, лицо, которые ты мне явил. Я знаю искусителя, знаю слишком хорошо. Иди же сюда. Неужели ты не скучаешь по моим объятиям?
И Оссерк хихикнул в ужасной яви сна. Таким смехом, который врезается в жертву, злобно сжимает горло. Презрительный, лишенный сочувствия смех его говорил: "Ты мне больше не интересна. Вижу твою боль, и это меня веселит. Вижу, что ты никак не избавишься от пустячка, который я легко выбросил, от заблуждения, будто мы все еще нужны друг другу".
Столь многое в смехе сна, о да.
– Эмурланн распался, - сказал он.
– Большая часть кусков так же мертва, как этот. Будешь корить меня? Аномандера? Скабандари?
– Меня не интересует дурацкое тыканье пальцем. Обвиняющему нечего терять и есть что скрывать.
– Но ты объединилась с Аномандером...
– Он тоже не любит укорять. Мы объединились, да, чтобы спасти что можно.
– Значит, тем хуже, что я пришел сюда первым.
– Куда делись жители, Оссерк? Их город ты уничтожил...