Джеймс не медлит ни секунды. — Пенни будет опустошена. И твоя мама.

— Я разберусь с ними. Но я думаю, тебе пора идти.

— Знаешь, мне все говорили, что я сошел с ума, раз решил встречаться с тобой. Что ты принесешь мне одни проблемы. Твоя собственная мать говорила мне, что я достоин лучшего.

Слова ложатся на лицо, как пощечина.

Наверное, я думала, что со временем мы с мамой сможем вернуть ту близость, которая была у нас, когда папа был жив. Что, несмотря на то, сколько раз я её разочаровывала, я смогу сделать достаточно правильных вещей, чтобы снова заслужить её любовь. Очевидно, это напрасная затея. — Видимо, тебе стоило послушать.

Он качает головой, и одна идеальная светлая прядь падает ему на лицо. Он отмахивается от неё так, будто она его оскорбила. — Ты колючий, тяжелый человек, Вив Аббот. Я был сама терпеливость с тобой, и вот как ты со мной поступаешь?

— Я, должно быть, оставила твою медаль «За отвагу» дома вместе со своими трусиками.

Его глаза вспыхивают яростным жаром, он еще раз качает головой, а затем направляется к своему водителю и припаркованному седану.

Вернувшись в «Паутину», я нахожу Софию, флиртующую с пилотом-истребителем без рубашки. Я говорю ей, что мы с Джеймсом расстались и что я ухожу домой пораньше. Она пытается уйти со мной, но я отказываюсь мешать ей. В любом случае я просто хочу побыть одна.

Я ищу Рида в переполненном баре десять жалких минут, прежде чем понимаю, что он давно ушел, и я его не виню. Видения моей ревнивой фантазии о заднем сиденье такси крутятся в голове, пока мне не становится дурно. Глупо на стольких уровнях. Я позвала его пойти с нами и тут же бросила, чтобы расстаться с парнем. Мне некого винить, кроме себя.

Пенни сидит в одной из виниловых кабинок, смеется с Питером и Эллиотом, примеряя чьи-то крылья феникса, и я не нахожу в себе сил прервать их плохими новостями. В любом случае это было бы эгоистично — я лишь пытаюсь опередить Джеймса, чтобы первой рассказать свою версию истории. Но она моя лучшая подруга. Ничего не изменится между нами из-за этого.

Я повторяю эти слова как мантру, выскальзывая из бара в ночь. Я планирую немного прогуляться, возможно, отличить настоящего вампира от всех этих ребят с пластиковыми клыками, плевать на правила Харкера, когда замечаю Рида, прислонившегося к стене с другой стороны бара. Он снял свои фальшивые крылья и рога и задумчиво держит их в руках. И это… всё, что он делает. Он не сидит в телефоне, не курит. Просто смотрит на город, как и раньше. Впитывает веселое и мрачное.

Я подхожу к нему и прослеживаю за его взглядом на шумную Мэйн-Авеню. Через дорогу ковбой вырубился у разбитого окна. На баскетбольной площадке за сеткой-рабицей, я почти уверена, солдат и гепард занимаются сексом. Здесь, внизу, обстановка сомнительная — все вокруг изрядно поддатые, и в поле зрения нет ни одного ребенка с охапкой конфет.

Я вспоминаю нас с Норой в детстве в Лете: мы валялись на полу в сахарной коме. Мы вдвоем заталкивали плитки шоколада и пакеты с фруктовыми желейками во все шкафчики и диванные подушки, какие могли, прежде чем мама неизбежно припрятала бы остатки нашего хэллоуинского улова, чтобы выдавать их по частям в ближайшие месяцы.

Всего через несколько минут папа воровал конфеты обратно для нас — героический поступок. Я помню, как мама не могла сдержать смех, когда мы изо всех сил пытались скрыть пятна шоколада на лицах. Как она вырезала с нами тыквы, пока папа включал «страшные» эпизоды наших любимых шоу. Как она выглядела, закутанная в его огромные свитера, когда отопление барахлило и ветер выл.

Иногда меня, как удар под дых, накрывает осознание того, как сильно я по этому скучаю. Не только по папе, но и по тому, какими мы были, когда он был жив. Нора и я. Моя мама. Та её версия никогда не сказала бы Джеймсу, что он достоин лучшего. Его смерть не просто разбила мне сердце, она разрушила всю нашу семью.

— Это мой любимый вечер в году, — говорю я Риду, и воспоминания с запахом сахарной кукурузы угасают.

Рид кивает, наблюдая, как парень в маске Призрачного лица пугает до смерти визжащую Динь-Динь. — Единственная ночь, когда они одеваются как мы, а не наоборот.

— Именно.

Все эти смертные, маскирующиеся под нечто сверхъестественное и оккультное. А завтра мы возобновим наше пожизненное представление в роли смертных. И Рид, и я. Демон и охотница. — Как давно ты здесь стоишь?

— Достаточно долго, чтобы подслушать тот разговор с твоим питомцем, — признается Рид, не сводя глаз с оживленного перекрестка. — Или бывшим питомцем, я должен сказать.

— Не звучи так, будто ты очень расстроен из-за этого.

Когда он поворачивается ко мне лицом, тяжесть его призрачной красоты грозит придавить меня к тротуару. — Я никогда не пойму, что такая девушка, как ты, вообще делала с таким парнем, как он.

— Да, не поймешь.

Рид качает головой в недоумении. — Этот придурок и понятия не имел, как ему повезло.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому прижимаю ладони к шелку платья.

— И эта чушь про твою маму…

— Всё нормально, — говорю я.

— Это не нормально. Она практически бросает тебя, когда умирает твой отец, а потом говорит твоему парню…

— Серьёзно, — прерываю я. — Всё нормально.

Он качает головой, словно всё это какая-то великая космическая несправедливость. — Не волнуйся, — вздыхает он. — Я понимаю.