Шрифт:
Сначала ей показалось, что она смотрит сверху вниз на плотную толпу седовласых людей в бледных одеждах. Эта толпа тянулась до бесконечности влево, вправо, вверх и вниз; ее края затерялись бы в темноте — если бы у нее были края. Никто в толпе этой не шевелился, и по мере того, как куттер дрейфовал вперед, становилось ясно, что до нее еще много миль. Люди эти были айсбергами, миллионы и миллионы их жались друг к другу — щека к щеке. Хотя ей казалось, что это она смотрит на них сверху вниз, на самом деле все было наоборот — они висели, как летучие мыши, на внешней оболочке мира, откуда все направления вели вниз.
Чье только действие не разворачивалось у стен Вирги — сказок на ночь, подростковых фантазий, и даже целых опер. Из тысячи людей их, эти стены, быть может, когда-либо видел один, потому что это было — не считая ближайших окрестностей самого Кандеса — негостеприимнейшее место в мире. Здесь ничто не выживало, здесь нечего было добывать, здесь не было других ресурсов, кроме льда. Здесь обитали мотли рубежей и легендарная Внутренняя Стража Вирги.
Поговаривали, что где-то на дальнем краю мира в стену были врезаны циклопические ворота. Иногда они открывались, и в них входил фантастический корабль, защищенный от холода и вакуума космоса. В «Древних формах» приводилась гравюра с таким кораблем, изображенным как длинная китообразная форма, за которой тянулись витки тумана.
Воздух был относительно чист; Леаль видела вдаль на многие мили. Однако для долгих любований видами было слишком холодно. Она снова сверилась с компасом, а затем развернула куттер под прямым углом к стене бергов. В двухстах милях хода этим курсом ее ожидало нечто еще более необычное, чем айсберговые поля.
Следующие несколько часов прошли как в тумане. Она перепроверяла компасы, клала куттер то на один курс, то на другой, и держала берги по правому борту. Когда воздух расчищался, она ненадолго ускорялась, делая до ста пятидесяти миль в час, а то и больше. Сплошной стеной подступали облака — она выпускала тормозные паруса, сбрасывала газ и входила в них носом на скорости пять миль в час. Там бесчисленные снежинки застилали ей обзор, заставляя ее браниться и все крутить штурвал, чтобы избежать воображаемых препятствий.
И каждую секунду всех этих долгих часов она осознавала, что за ее спиной ширится прошлое, с которым покончено, тянутся места, к которым больше никогда не вернуться, и люди, с которыми больше никогда не увидеться.
Когда она добралась до таинственного места, воздух был чист. Чтобы не заснуть, Леаль скользила низко над вершинами бергов, и потому не отрывала глаз от звероподобных гротескных фигур, вырисовывающихся в свете фар. Она всматривалась вперед, оценивая изгиб образуемого айсбергами ландшафта, когда он внезапно оборвался: изрезанная зубцами линия, уходящая в бесконечность слева направо, а после нее — одна чернота. Сначала она решила, что приближается к особо плотной облачной гряде, примыкающей к стене Вирги; но, подлетев ближе, увидела, что на самом деле айсберговые поля здесь просто заканчиваются.
Она наполовину очумела от изнеможения, дико проголодалась и у нее все болело, так что в тот момент ей показалась совершенно здравой идея открыть заиндевевший пилотский фонарь куттера и посмотреть своими глазами.
Стоило ей откинуть назад пластиковый пузырь, как на нее набросился холод, зато Леаль, ахнув, полностью пришла в себя. Она дрожала, но была жива. Придя в возбуждение, она издала торжествующий крик. Что бы там ни случилось, она сюда добралась.
Было одно такое древнее слово — в Вирге оно ни с чем не соотносилось — она помнила, как пробовала его на вкус и несколько раз повторила, впервые прочитав его в детстве. Слово это было «берег», и именно на берег она смотрела сейчас. За линией бергов виднелась черная, гладкая кожа Вирги, причем была заметна единственно благодаря маслянистому, радужному мерцанию, что от нее порой отражалось.
В «Обитателях оболочки мира» говорилось об эанорах, гигантских существах, которые очищают кожу мира от айсбергов. Похоже, по крайней мере в этом пункте книга была точна. Леаль не видела здесь никаких признаков жизни, но что еще, кроме какого-нибудь чудовищного червя, могло пастись на такой необъятной толще льда?
Брун и его люди сильно удивились, когда наткнулись на этот участок, и их экспедиция из любопытства нанесла его на карту. Этот участок стены, очищенный ото льда, имел шестьсот миль в поперечнике и, насколько мог судить Брун, был идеально круглым.
Место, которое искала Леаль, — Брунова «дыра в небе» — находилось в центре круга.
Ее фара была настолько слаба, а равнина настолько огромна, что она могла бы охотиться за этим сказочным отверстием до конца своих дней; но Брун рассказал ей, как найти центр круга.
— Используйте один компас, чтобы проложить курс перпендикулярно к краю линии бергов, — сказал он. — Затем пройдите вдоль бергов где-то сотню миль и проложите аналогичный курс с помощью второго компаса. Следуйте этим курсом так, чтобы показания обоих компасов сближались. Там, где они сойдутся, — центр круга.
Она так устала! Леаль установила первый курс, но перспектива пролететь еще пять или шесть сотен миль, всю дорогу меняя направление, слишком пугала. Она повела куттер обратно к линии неподвижных бергов; ее фара рыскала поверх них, высвечивая на миг среди белых гигантов то плечо, то колено или клык. Наконец Леаль выбрала зазубренный, расколотый конус, где хватало местечек, чтобы кинуть веревку и пришвартоваться. Она привязала к нему куттер и выключила двигатели.
Сперва ей показалось, что и ее и весь мир поглотила какая-то чудовищная, абсолютная тишина; но, засыпая, Леаль слышала жужжание маленького обогревателя, вокруг которого свернулась, а на его фоне — какое-то постоянное бормотание, слишком слабое, чтобы его разобрать. Но не голос чудовища, тут она была уверена. Это пело ей колыбельную медленное колыхание миллионов айсбергов, это звучали беседы скрежещущих льдин.