Гаррис считает, что описание гиперболизировано, но, тем не менее, признает, что один или два человека действительно могли быть «обрызганы». Тогда я предложил ему стать под струю воды, направленную из шланга с расстояния двадцати пяти ярдов, после чего попытать у него дополнительно, насколько корректен мог быть термин «обрызганы». Но он отказался от эксперимента. Далее, Гаррис настаивает, что в катастрофу не могло попасть более шести человек максимум, и что число сорок — нелепое преувеличение. Я предложил вернуться с ним вместе в Ганновер и навести по этому вопросу конкретную справку, но это предложение он отклонил равным образом. Таким образом я считаю, что мой рассказ является корректным и сдержанным изложением события, о котором известное число ганноверских жителей с горечью вспоминает по сей самый день.

Мы уехали из Ганновера в тот же вечер и прибыли в Берлин как раз вовремя чтобы поужинать и пройтись перед сном. Берлин разочаровывает — в центре от людей некуда деться; окраины безжизненны; единственная достопримечательность, улица Унтер-ден-Линден, попытка совместить Оксфорд-стрит с Елисейскими полями, не производит никакого впечатления ровным счетом (для своих размеров широковата); берлинские театры изысканны и очаровательны, игре актера в них придается большее внимание, чем костюму и декорациям, репертуар часто меняется, успешные вещи идут снова и снова (только не каждый день, так что вы можете неделю подряд ходить в один и тот же берлинский театр и каждый вечер смотреть новую пьесу); опера не заслуживает внимания; оба мюзик-холла отличаются пустой пошлостью и банальностью, устроены плохо (слишком просторные и потому неуютные). В берлинских кафе и ресторанах самое оживленное время с полуночи до трех утра. Причем большинство завсегдатаев в семь снова уже на ногах. Или берлинец разрешил величайшую проблему современности, как обходиться без сна, или, вместе с Карлайлом, взгляд его устремлен в Вечность.

Лично я больше не знаю такого города, где позднее время было бы так же в моде, за исключением Санкт-Петербурга. Но петербуржцы не встают рано утром. В Санкт-Петербурге представления в мюзик-холлах, которые принято посещать после театров (полчаса езды в быстрых санях) фактически не начинаются раньше полуночи. В четыре утра через Неву приходится буквально протискиваться, и там самые удобные поезда — которые ходят в районе пяти утра. Эти поезда и спасают русского от необходимости рано вставать. Он желает своим друзьям «спокойной ночи» и после ужина со спокойной совестью едет на вокзал, не доставляя лишних хлопот домашним.

Потсдам, берлинский Версаль, — прелестный городок, расположенный среди лесов и озер. Здесь, на тенистых дорожках обширного спокойного парка Сан-Суси, легко можно представить, как тощий высокомерный Фридрих прогуливался со строптивым Вольтером.

Следуя моему совету, Джордж с Гаррисом согласились не задерживаться в Берлине, а поспешить в Дрезден. Почти все что может предложить Берлин, лучше смотреть не в Берлине, и мы решили удовлетвориться просто поездкой по городу. Портье порекомендовал нам извозчика, который, так заверил портье, в два счета покажет нам все, что можно здесь показать. Сам извозчик, который заехал за нами наутро в девять, был сущим кладом. Это был умный, интеллигентный человек, хорошо знающий город; его немецкий мы без труда понимали, он сам знал немного английский, которым при необходимости можно было заполнять наши провалы в немецком. Словом, извозчик был безупречен; но вот лошадь его оказалась самой черствой скотиной, на которой мне вообще доводилось ездить.

Она невзлюбила нас с первого взгляда. Первым из гостиницы вышел я. Она обернулась и осмотрела меня холодным стеклянным глазом. Затем переглянулась с другой лошадью, своей подругой, стоявшей рядом. Я знаю, что она сказала. Морда у нее была выразительна, и она ничего не пыталась скрыть. Она сказала:

— Летом у нас попадаются такие клоуны, вообще просто.

В следующий момент появился Джордж и подошел ко мне. Лошадь снова обернулась и посмотрела. (Я ни разу не видел, чтобы лошади могли так выворачиваться. Я видел, какие штуки проделывает со своей шеей жираф, глаз просто не оторвешь, но наше животное больше смахивало на кошмар, который снится после пыльного дня в Эскоте, подкрепленного обедом с шестеркой старых друзей. Если бы оно просунуло морду между своих задних ног и посмотрело на меня оттуда, я бы, наверно, не удивился.) Похоже, Джордж произвел на нее еще большее впечатление, чем я сам. Она опять повернулась к своей подруге:

— Вообще просто. Наверно, где-то их специально выращивают.

И она продолжила слизывать мух со своего левого плеча. (Я подумал, что она, должно быть, в юности утратила мать, и ее воспитала кошка.)

Мы с Джорджем забрались в экипаж и стали ждать Гарриса. Он появился чуть позже. Лично мне показалось, что вид у него был весьма изящный. На нем был белый фланелевый костюм с бриджами, который он заказал специально для езды на велосипеде в жару. Шляпа его, возможно, была несколько незаурядной, но от солнца защищала как следует.

Лошадь окинула его единственным взглядом, сказала «Gott in Himmel!» [1] (сказать более вразумительно лошади не дано), и припустилась по Фридрихштрассе, а Гаррис с извозчиком остались на тротуаре. Хозяин приказал лошади остановиться, но она не повела ухом. Они побежали за нами и нагнали на углу Доротеенштрассе. Я не разобрал полностью, что сказал лошади человек, он говорил быстро и в возбуждении, но несколько фраз уловил, вроде:

— Мне деньги зарабатывать надо, или как? А тебя-то кто спрашивал? Вот и замолчи, пока кормят.

Лошадь оборвала беседу, без спроса свернув на Доротеенштрассе. Она вроде сказала:

— Да ладно, ладно, хватит болтать. Работа значит работа. Только держись подальше от центра, где только можно.

Напротив Бранденбургских ворот наш возница подвязал вожжи к кнуту, спрыгнул с козел и подошел к нам. Сообщив о Тиргартене, он подробно рассказал о Рейхстаге, приведя точную высоту, длину, ширину — как настоящий экскурсовод. Затем он перешел к Воротам. Он сообщил, что они построены из песчаника, как имитация «проперлеев» в Афинах.