Один мой друг-американец, человек образованный, который любил поэзию просто и без затей, как-то сказал мне, что посредством фотоальбома за восемнадцать пенсов приобрел такое точное и исчерпывающее представление об Озерном крае, какое не получил из сочинений Кольриджа, Саути и Вордсворта, взятых вместе. Также помню его замечание на счет всего предмета литературных описаний природы; за такое он будет признателен автору так же, как за многоговорящее описание блюд, которые автор только что имел на обед. Правда, это имело отношение к другому вопросу, именно к вопросу о компетенции каждого вида искусства. Точка зрения моего друга была такова: как краски и холст представляют собой средства, непригодные для написания романа, так же образное описание, даже в лучшем виде, — не более чем неуклюжая попытка передать впечатление, которое гораздо лучше получить глазами.

Что касается этого вопроса, в моей памяти отчетливо сохранился один жаркий школьный день. Был урок английской литературы. Вначале нам дали читать какое-то длинное, но в остальном терпимое стихотворение. Как звали автора я, к своему стыду, забыл, так же как забыл название стихотворения. Мы закончили чтение, захлопнули книги, и учитель, добродушный седой джентльмен, предложил нам своими собственными словами пересказать, что мы только что прочитали.

— Расскажите мне, — предложил учитель воодушевляюще, — о чем же здесь говорится?

— Здесь, сэр, — сказал первый мальчик (набычившись и с явным конфузом, словно вопрос был такой, которого сам бы он трогать не стал), — говорится о деве.

— Верно, — согласился учитель. — Только расскажи своими словами. «Дева» у нас, в общем-то, не говорят… Скажем «девушка». Итак, здесь говорится о девушке.

— О девушке, — повторил наш первый ученик (от нового слова смутившись только сильнее), — которая жила в лесу.

— И что это был за лес?

Мальчик исследовал свою чернильницу, затем посмотрел в потолок.

— Ну, ну, — напустился учитель, теряя терпение, — вы читали про этот лес целых десять минут. Что-то ты ведь можешь про него рассказать?

— Кривые дерева, сплетенные их ветви, — отозвался наш лучший ученик.

— Нет, нет, — перебил учитель. — Не надо мне повторять текст! Перескажи мне своими собственными словами, что это был за лес, где жила девушка.

Учитель в раздражении топнул, отчего первый ученик чуть не подпрыгнул:

— Лес как лес, сэр.

— Скажи ему, что был за лес, — учитель вызвал второго ученика.

Второй мальчик сказал, что это был «зеленый лес». Это привело учителя в еще большее раздражение. Он обозвал второго ученика болваном (хотя я, вообще говоря, не понимаю за что), и обратился к третьему, который в течение последней минуты, очевидно, сидел на раскаленной сковороде, размахивая правой рукой как сбившийся семафор. (Секунду спустя он бы не вытерпел, независимо от того, вызвал бы его учитель или не вызвал — он уже покраснел от натуги, унимая свою эрудицию.)

— Лес был темный и мрачный! — воскликнул третий мальчик, испытав огромное облегчение.

— Лес был темный и мрачный, — повторил учитель с нескрываемым одобрением. — А почему он был темный и мрачный?

Третий мальчик и здесь оказался на высоте:

— Потому что туда не попадало солнце!

Учитель понял, что открыл классу поэта.

— Потому что туда не попадало солнце, или, вернее, потому что солнечные лучи не могли проникнуть туда. А почему солнечные лучи не могли проникнуть туда?

— Потому что, сэр, листва была слишком плотной!

— Превосходно, — сказал учитель. — Девушка жила в темном и мрачном лесу, сквозь сень листвы которого солнечные лучи не могли проникнуть. Так, а что в этом лесу росло?

Он вызвал четвертого мальчика.

— Деревья, сэр.

— А еще что?

— Поганки, сэр. — (После паузы.)

Насчет поганок учитель был не вполне уверен. Однако, сверившись с текстом, убедился, что мальчик был прав — поганки упоминались.

— Ну ладно, — согласился учитель, — поганки там росли. А еще что? Что бывает в лесу под деревьями?

— Земля, сэр!

— Да нет, нет! Что в лесу под деревьями растет?

— Растет, сэр?.. Кусты, сэр?..

— Кусты! Превосходно. Идем дальше. В этом лесу росли кусты и деревья. А еще что?

Он вызвал малыша с первой парты, который, решив что данный лес был слишком далеко чтобы из-за него беспокоиться, ему самому, проводил досуг за партией крестиков-ноликов сам с собой. Сбитый с толку и раздосадованный, чувствуя, однако, необходимость пополнить каталог лесной флоры, он рискнул предложить ежевику. Это была ошибка; ежевики у поэта не было.

— У Клобстока, понятное дело, на уме только еда, — пояснил учитель, гордившийся своим остроумием. Клобстока осмеяли; учитель был счастлив.