В 1988 году мы присвоили себе загадочный остров Пасхи, «пуп земли» или Рапануи на паскуальском языке. Затерянный в бескрайних просторах Тихого океана, он располагается в двух тысячах пятистах милях от континентальной страны Чили и примерно в шести часах путешествия самолётом от Вальпараисо или Таити. Хотя я не уверена в том, что он нам принадлежит. Тогда капитану корабля вполне хватало установить флаг, и тем самым он законно захватывал часть планеты, жители которой, а точнее представители мирной полинезийской расы, с этим не соглашались.))) Так поступали европейские нации; Чили не оставалась позади. Для паскуальцев связь с Южной Америкой оказалась роковой. В середине XIX века большинство мужчин уехало в Перу на каторжный труд на залежи гуано, пока Чили закрывала глаза на судьбу забытых граждан. Таким было дурное обращение с бедными людьми, что в Европе развернулся международный протест. После долгой дипломатической борьбы последние пятнадцать выживших вернулись в свои семьи. Они заразились оспой, и болезнь быстро подкосила восемьдесят процентов оставшихся на острове паскуальцев. Судьба остальных не намного лучше. Овцы съели траву, превратив землю в голую щебёнку застывшей лавы, а бездействие властей — в нашем случае чилийского флота — погрузило жителей в нищету. За последние два десятилетия туризм и интерес учёных возродили Рапануи.

Разбросанные по острову стоят монументальные статуи из вулканической породы, и вес некоторых — более двадцати тонн. Эти моаи будоражили экспертов веками. Их высекли из склонов вулканов, а затем тащили по пересечённой местности, поднимали на часто недоступную платформу и ставили сверху шляпы из красного камня, это был титанический труд. Как они это делали? Нет следов продвинутой цивилизации, которая объяснила бы подобное достижение. Остров населяли две разные расы, и, согласно легенде, одна — арики — обладала высшим духовными силами, посредством которых поднимала моаи и переносила их без особых физических усилий до обрывистых алтарей. Жаль, что эта техника забыта. В 1940 году норвежский антрополог Тур Хейердал соорудил лодку, назвав «Кон-Тики», на которой плыл от Южной Америки до острова Пасхи, чтобы удостовериться в наличии связи между инками и паскуальцами.

Я отправилась на о. Пасхи летом 1974 г., когда был рейс раз в неделю, а туризм не существовал. Влюблённая в место, я осталась там на три недели дольше задуманного, отчего застала премьеру по телевизору и визит генерала Пиночета, который возглавлял военную хунту, вот уже как несколько месяцев заменившую демократию. Телевизор приняли с бoльшим энтузиазмом, чем новоиспечённого диктатора. Визит генерала был самым живописным, но это не повод вдаваться в подробности. Достаточно сказать, что капризное облако с таким расчётом каждый раз располагалось над его головой, что как только он говорил перед народом, оно как следует его мочило. Целью события было передать права собственности паскуальцам, но никто не проявлял большого интереса, чтобы их получить. Издревле каждый знал, кто кому принадлежит, и местные не без основания боялись, что эта правительственная мера нужна лишь для того, чтобы усложнить им жизнь.

Чили также владеет островом Хуан Фернандес, куда в 1704 году забросило моряка-шотландца Александра Селькирка, который вдохновил Даниэля Дефо на роман Робинзон Крузо. Селькирк жил на острове более четырёх лет без дрессированного попугая и без общества коренного жителя по имени Пятница, согласно книге, пока его не спас другой капитан и не отвёз обратно в Англию, где его судьба тоже была не намного лучше. Упрямый турист после суматошного путешествия на лёгком самолёте или нескончаемой поездке на лодке посещал пещеру, где выживал шотландец, питаясь травой и рыбой.

Удалённость подарила чилийцам островное миропонимание и чудную красоту земли, которые воспитали нас самодовольными людьми. Мы считаем себя центром мира — и уверены, что Гринвичский меридиан непременно находился в Сантьяго — и отворачиваемся от Латинской Америки, которая всегда сравнивает нас с Европой. Мы — самодостаточные, остальная Вселенная существует только для того, чтобы потреблять наши вина и поставлять футбольные команды, с которыми мы победим.

Посещающему я советую не подвергать сомнению удивительные вещи, которые он услышит о стране, её вине и женщинах, потому что иностранцу не пристало критиковать — этим постоянно занимаются более пятнадцати миллионов коренных жителей. Если Марко Поло высадился бы на наших берегах после тридцати лет азиатских приключений, первое, что ему бы сказали, мол, наши пирожки гораздо вкуснее кухни Поднебесной. (А! Это очередная наша характеристика: мы возражаем без всяких на то оснований, но таким убеждённым тоном, что никто ни в чём не сомневается.) Признаюсь, что и я подвержена этому пугающему шовинизму. Первый раз, когда я посетила Сан-Франциско, и перед моими глазами оказались нежные золотистые холмы, величие лесов и зелёное зеркало бухты, я заметила то единственное, что всё напоминает чилийский берег. Чуть позже я убедилась, что самые сладкие фрукты, самые утончённые вина и самая изысканная рыба привезены, естественно, из Чили.

Чтобы увидеть мою страну сердцем, лучше почитать Пабло Неруду, национального поэта, который увековечил в своих стихотворениях гордые пейзажи, ароматы и рассветы, нудный дождь и достойную бедность, стоицизм и гостеприимство. Она — страна моих воспоминаний, причина моего одиночества, фон, который появляется в моих произведениях, и которая наполняет мои сны. Есть, разумеется, другие образы Чили: заносчивый материалист с мордой тигра, который живёт, считая полоски и причёсывая усы. Другой — удручённый, весь в зверских шрамах прошлого; тот, который представляется улыбающимся туристам и банкирам; тот, который смиренно ждёт следующего геологического или политического катаклизма. Чили отдаётся полностью.

Сгущённое молоко, шарманки и цыганки

Моя семья из Сантьяго, но это не объясняет всех моих травм, под солнцем есть города гораздо хуже. Там я выросла, но теперь едва узнаю родные места и теряюсь на улицах. Столицу основали солдаты мечами и лопатами в классическом стиле старых испанских городов: в центре — оружейная площадь, от которой отходят параллельные и перпендикулярные улицы. От этого осталось едва ли воспоминание. Словно безумный осьминог, Сантьяго расползается, простирая свои беспокойные щупальца по всем направлениям. Сегодня его населяют пять с половиной миллионов человек — они выживают в нашем городе, стараясь это делать как можно лучше. Это был бы красивый город, потому что он чистый и изобилует парками, если сверху не висела бы бурая шляпа загрязняющих веществ, которая зимой убивает младенцев в колыбелях, стариков в приютах и птиц в воздухе. Жители Сантьяго привыкли ежедневно сверяться с информацией о смоге точно так же, как ведут учёт рынка ценных бумаг и результатов футбольных матчей. В дни, когда данные слишком завышены, движение автотранспорта ограничивается согласно лицензионным номерам, дети не занимаются спортом в школах, а остальные граждане стараются практически не дышать. Первый дождь в году смывает атмосферную грязь и падает на город, точно кислота. Стоит пойти без зонта, вы почувствуете, будто вам капают в глаза лимонный сок; вы не волнуйтесь, от этого до сих пор ещё никто не ослеп. Не все дни такие, иногда уже на рассвете бывает ясно, и легко оценить волшебное зрелище заснеженных гор.

Есть, например, Каракас или Мехико — города, в которых богатые и бедные живут смешанно, но в Сантьяго чёткие границы. Разрыв между особняками богатых на горных склонах с охраной в дверях и четырьмя гаражами, и хижинами пролетарской бедноты, в которых живут скученно по пятнадцать человек в двух комнатах без ванны, — колоссальный. Когда я еду в Сантьяго, моё внимание всегда привлекает то, что часть города — чёрно-белая, а другая — красочная. В центре и среди рабочего люда всё кажется серым, деревьев здесь крайне мало, да и те чахлые, стены кривые, люди усталые. Даже бродящие среди мусорных баков собаки — блохастые дворняжки неопределённого цвета. Средний класс живёт в окружении пышных деревьев в скромных, но добротных домах. В кварталах богачей видна лишь растительность: особняки спрятаны за неприступными стенами, никто не ходит по улицам, а мастиффов отвязывают по ночам, чтобы охранять собственность.