К князю бежали его люди. Стремянный вёл серую широкогрудую кобылу.

–  Хочешь, чтобы меня поскорее сдуло ветром?
– засмеялся Юрий.
– Внизу хоть какое-нибудь затишье, а вверху вон как ревёт.

Он пошёл ближе к воде, где отлогий берег уже был затоплен, но куда буруны ещё не доносились. В траве чавкало, и следы от сапог князя тотчас же заливало.

–  Куда же ты, княже?
– чуть не заплакал стремянный, хотя такому здоровенному отроку, как он, совсем не к лицу были слёзы.

–  Чего испугался? Они ведь не боятся?
– и князь указал на двух всадников, затерянных среди разъярённых вод, отчаянных, наверное, почти шальных в своём стремлении добраться до островка.

Зачем они здесь и что им нужно? Кто они такие? Смело двинулись по вздыбленной воде так, будто знали, что речка лишь пугает, а на самом деле она не страшна, потому что неглубока. Но ведь эти люди могли и не знать об этом. Откуда же им это должно быть известно? Может, имеют редкостно разумных коней, которые чутьём умеют находить дорогу и на сухом, и по воде, и отважно отдались этому чутью? Тогда это люди издалека, ибо в далёкую дорогу человек отправляется, лишь имея доброго коня.

Как бы там ни было, но Юрий уже видел, что эти двое смогут добраться к островку, поэтому нужно было их надлежащим образом встретить, и Юрий нетерпеливо махнул рукой стремянному, чтобы тот подавал кобылу. Легко взлетел в седло, выехал на сухое, найдя пригорок, чтобы произвести на незнакомых людей надлежащее впечатление, сразу же поставив их ниже себя, потому что в этих землях никто выше стоять не может.

Юрий сидел на кобыле, по-молодому подтянутый, длинные светлые волосы его метал ветер, бросал пряди на лицо, отчего князь казался совсем молодым, так что, когда незнакомые всадники выехали на сушь и встали перед этим вельможным всадником, они должны были бы принять его не за князя Юрия, а скорее за одного из его многочисленных сыновей.

Есть стихии, которые подавляют человека. К таким прежде всего относится вода. Перед князем стояли два беспомощных всадника, промокшие до нитки, на промокших, измученных конях, с двумя конями для поклажи, собственно теперь и не конями, а несчастными клячами. Однако эти люди на этих конях пробились сквозь разливы чужих вод, ведь что-то было в них, какая-то сила или страсть толкала их сюда, и дух их не поколебался и не сломился от тяжкого противоборства со стихиями, потому что старший из них, как только они подъехали к Юрию (а подъехали к нему, ибо только он один среди островитян был на коне), спросил:

–  Ты князь Юрий?

–  Наверное, он. Разве не похож?

–  Я подумал иначе.

–  Что же ты подумал?

–  Подумал: это либо дурак, либо князь.

–  Тешишь меня своими словами. Почему же я дурак?

–  Потому что забрался в такое глухое место.

–  Не привык спрашивать, куда мне забираться. Вы кто суть?

–  Дозволь сначала сойти нам с коней. Потому что все твои люди пешие. Да и негоже мне так вот перед князем…

–  Оставайся на коне. Ведя переговоры верхом на конях, каждый сохраняет равенство и безопасность. В любой миг можешь поехать дальше. Тут недоверие соединено с уверенностью в силе. Пеший доверчив, но и беспомощен. Когда спешиваются с коней, тогда либо прочный мир, либо безграничная покорность. А тебе к лицу больше, как вижу, смелость.

–  Мне смелость ни к чему. Я - лекарь.

–  Лекарь? Не звал лекаря.

–  Не твой. Князя Изяслава лекарь приближенный. Дулеб моё прозвище. А это мой товарищ Иваница.

–  Апостол Пётр странствовал всегда со спутницей. Ты только со спутником? Ну да ладно уж. Ежели так, сидите оба верхом. Справедливее будет.

–  Ты говоришь о справедливости, княже?

–  Почему бы мне не говорить? Князь - тоже человек. А все люди любят справедливость.

–  Для самих себя. А для других?

–  Это уж кто как. О себе не буду говорить. Хвалиться не привык. А слыхать обо мне ты мог мало, ежели же много, то лишь злое, раз приехал от врага.

–  Он твой племянник.

–  Потому и враг. Старшего брата уважал бы, терпел бы его старшинство, как было до сих пор. Изяслав сам выступил войной супротив меня.

–  Я прибыл не от него.

–  От кого же?

–  От собственной совести.

–  Далеко она тебя загнала.

–  Потребность.

–  Будешь говорить здесь, на ветру, или спрячемся в укрытие?

–  Боюсь, не понравятся тебе мои слова. Пусть слышит только ветер.

–  Тогда говори.

–  Про справедливость поминал ты, княже. А сам неправедное дело свершил.

–  Назови. Ибо сам не всегда знаешь, что праведное, а что нет.

–  Убил в Киеве князя Игоря.

–  Сидя в Суздале?

–  Не своими руками, так чужими.

–  Не боишься, лекарь, своих слов?

–  Иногда человеку хочется прикусить язык. Но считаю, лучше умереть с чистой совестью, чем с прикушенным языком.