Когда мы добрались до дома, я еле переставлял ноги, но времени на отдых не было. Надо было убрать во дворе. Он был по-прежнему завален неуместными предметами: мечами, шляпами, сапогами, которые нужно было собрать и похоронить в глубинах навозной кучи; паланкин сенатора требовалось превратить в дрова (твою ж мать, подумал я; мы могли с тем же успехом спустить эту хреновину с откоса, и получилось бы даже убедительнее — сенаторы чаще путешествуют в портшезах, чем на крестьянских двуколках — и тогда бы мне не пришлось тратить прекрасную повозку и двух дорогих мулов; следовало возвести погребальный костер и сжечь на нем тела мамы и Бландинии — что ж, мы по крайней мере могли использовать для него разломанный паланкин вместо доброй древесины, которая никогда не бывает дешева. Когда наконец мы со всем этим покончили и три раза обошли все хозяйство на тот случай, если что-нибудь упустили, я зевнул так, что чуть не сломал челюсть и потащился к дому, чтобы преклонить голову.

— Секундочку, — окликнул меня Смикрон несколько смущенным голосом.

— Чего? — пробормотал я.

— Наша свобода, — сказал он. — Помнишь?

Я забыл, честно забыл — я не пытался надуть их или что там еще.

— А, да, точно, — сказал я. — Слушайте, может, подождете до завтра? У меня никаких сил не осталось.

Они переглянулись.

— Мы бы лучше получили ее сейчас, если не возражаешь, — сказали они.

Трудно их упрекать, конечно. В конце концов, я бы мог умереть во сне, и тогда бы они оказались в настоящей жопе. Так что я выполнил эту операцию, пробормотав все необходимые слова с налитыми свинцом веками, после чего пошел в дом, а они — в сараюшку. Нормальное положение вещей, если не считать того, что они были свободны и безгрешны, а все их проблемы остались, наконец, позади.

А я... я всего лишь убил семерых, видел, как убивают мою мать, хладнокровно разнес голову девушке, в которую когда-то был влюблен, случайно укокошил своего лучшего, своего единственного друга — я повалился на кровать, как мешок с углем, и заснул прежде, чем спина моя коснулась покрывала.

Как ни странно, мне приснился капитан зерновоза. Мне снилось, что я был им и командовал, как и положено капитану. Чем я там командовал, я не знаю; иногда это было судно, везущее нас с Луцием Домицием и золотыми слитками на миллион сестерциев с Сицилии; иногда мы оказывались на вершине того утеса с храмом в Африке и пытались загрузить большую партию трупов, которую мы обнаружили в крипте — сотни и тысячи их было, убитых нами в то или иное время людей — и мы ломали голову, как упаковать, перевезти и поднять на борт все эти тысячи и миллионы мертвых, окостеневших тел без повозок, кранов, перекладин и лебедок; я попросту не мог придумать, что с ними делать (в нашем распоряжении были только моток веревки, тяжеловесная мотыга и паланкин), и тут меня осенило: это же было очевидно! Я пошарил в сумке с припасами для путешествия Луция Домиция и выудил копию избранных работ Вергилия Марона, потому что в книге было все — подробные инструкции и все, что мы должны были знать о вспашке, бороновании и севе, перемещении тяжелых грузов, фрахте кораблей и транспортировке трупов. Кажется, потребовались столетия, чтобы найти нужное место, я все мотал и мотал свиток, пропускал нужное место и должен был возвращаться к началу — и когда, наконец, нашел искомый фрагмент, он оказался на непонятном языке, и я ничего не разобрал. Затем Аминта, Титир, Смикрон, наместник Сицилии и вся наша команда начали бормотать, и я знал, что мне нужно предложить что-нибудь побыстрее, иначе начнутся большие неприятности — они убьют меня и разделят мое тело между собой; поэтому я превратился в Сенеку и спросил его, что мне делать, но он только покачал головой и сказал, что это я император — мне и решать, и никто не в силах мне помочь. Все это время, разумеется, огонь подбирался все ближе и ближе; я слышал треск пламени и визг лошадей.

Поэтому я принял решение: мы воспользуемся идеей раскладного корабля — хотя и знал, что она, скорее всего, не сработает; но она сработала — по крайней мере, он пошел ко дну, как камень, но все поплыли к берегу и пожалуйста вам: стоим на берегу Схерии одинокие и голые; но мы были свободны и безгрешны, а все наши проблемы... и тут я проснулся.

Первым делом я наведался в сарайчик. Я вовсе не ожидал найти их там, поскольку они теперь были свободными людьми и могли идти, куда захотят (я тоже был свободен когда-то и обошел весь мир, но не нашел ничего хорошего). Тем не менее там они и обнаружились — сидели за столом с перевязанными руками, смирные и тихие.

Я против воли ухмыльнулся.

— Все в порядке, — сказал я. — Вы по-прежнему свободны, это был не сон.

Мы поболтали. В результате выяснилось, что они были бы рады остаться здесь и работать на меня как и раньше, потому что идти им было некуда. Взамен они получали стол и ночлег, плюс небольшую плату — сошлись на нескольких драхмах в год, которые я так и так им платил, будучи довольно щедрым в смысле их пекулия (греческого перевода у этого слова нет, потому что греки обычно не платят своим рабам — это римский обычай; должно быть, годы странствий в компании римлянина размягчили мое сердце). Честно говоря, я не видел никакой разницы в том, что они теперь стали свободными людьми, но для них, судя по всему, это значило очень много.

Было совершенно ясно — после того, что с ними учинили люди наместника, в ближайшее время работать они не смогут, так что я сказал им расслабиться и оставил их наедине с их проблемами. Я, однако, оказывался загнан в угол, потому что вся работа ложилась на мои плечи. В некотором смысле мне повезло. Между заходом Плеяд и восходом Арктура дел не так уж и много.

Нужно провести позднюю вспашку, конечно, подрезать лозы, хотя это можно было отложить и на потом. Помимо этого оставались обычные ежедневные труды: дойка коз и овец, ремонт и углубление канав, постройка новой повозки вместо той, которую я спустил с утеса — все эти скучные проблемы, которые должны быть улажены, хотите вы того или нет. Я должен был справиться, если не возражал начинать рано и заканчивать поздно. В некотором смысле комическая ситуация: следующий месяц или около того мне придется пахать, как волу, чтобы обеспечить двум бывшим рабам возможность наслаждаться бездельем, как будто они были римлянами. Но таково земледелие. Есть такая прекрасная идея, будто можно покидать добро в землю и вернуться, когда оно перестанет расти, но, к сожалению, она почему-то не работает. В общем, убедившись, что у меня по-прежнему есть какое-никакое хозяйство, я отправился в амбар и убрал подальше мотыгу; после этого надо было добраться до города, чтобы приобрести пару мулов, а также гвозди и ободья для новой телеги. Лошади у меня больше не было, так что пришлось идти.

Как ни странно, горы не стали более пологими за то время, пока я разъезжал по ним верхом, как благородный.

Никогда мне не везло с этими проклятыми мулами. Сперва мне казалось, что мне не удасться вообще найти хоть одного, даже за деньги; армейские поставщики скупили всех четвероногих тварей, умевших ругаться. Но один едва знакомый мужик рассказал мне о парне из Фалера, который пришел в город чуть позже, чем нужно и разминулся с покупателями; возможно, у него еще можно было найти пару мулов на продажу, если повезет. Поэтому я потрусил в Фалер и нашел того чувака; он сказал, что он сроду не думал продавать мулов, но в Галине у него живет дядя, который, возможно, и уступит мне пару, если, конечно, их еще не забрали в армию. Что ж, я зашел так далеко, а Галин был всего лишь на другом конце долгой, каменистой, пыльной дороги, и я отправился туда. Когда я прибыл на место и принялся задавать вопросы, мне сказали, что дядя того чувака с месяц назад как умер; тем не менее его зять, которому достались мулы, имел своих собственных, так что мне стоит нанести ему визит и попытаться убедить продать лишних. На этом этапе я уже твердо решил, что не вернусь домой без пары мулов, даже если мне ради этого придется дойти до Спарты; кроме того, зять покойного дяди того чувака жил неподалеку от Элевсина, который располагается практически на полпути между тем, где я оказался, и домом (особенно если считать, что я заблудился и наматываю круги, как пьяный на празднике). Поэтому я дотащился до Элевсина, нашел дом этого мужика и забарабанил в дверь.

Конечно, я не ожидал, что застану его дома днем, но его жена могла рассказать мне, где его искать.

Никакого ответа; либо он был холост, либо его жена была во внутренней комнате с соседским слугой и не желала, чтобы ее беспокоили. Да пошло оно все в жопу, подумал я; тут до меня дошло, что уже поздно и я не успею добраться ни до Филы, ни даже до города дотемна. Кроме того, даже если мне удасться найти место на постоялом дворе (Элевсин был переполнен собравшимися на праздник Алоа; обычное мое везение), то кроме денег на мулов у меня с собой не было ни гроша. Можно было приземлиться здесь, на ступенях, и дождаться хозяина, купить у него мулов (если, конечно, у него были мулы на продажу) и затем попроситься на ночлег, или плюнуть на все и отправиться на поиски подходящего амбара или канавы, пока еще достаточно светло, чтобы их разглядеть. Жалкий выбор, как ни посмотри. Я все-таки проголосовал в пользу амбара с канавой, поскольку пришел к заключению, что мулы являются существами целиком мифическими, вроде кентавров и гиппогрифов, и хозяин дома, скорее всего, примет незнакомца, явившегося невесть откуда с просьбой продать их, за опасного психа и спустит на меня собак. Я пошел прочь, понурив голову и волоча ноги в общем направлении Элевсина.