— У нас целых две недели. Я тебе столько всего покажу! — говорила она. — В Малаге чудесные музеи. В Лиссабоне свожу тебя в отличный клуб фаду. Следующая остановка — Бордо, я там знаю фантастический ресторан, три звезды. В Саутгемптоне теплоход стоит три дня, мы с тобой переберемся в Лондон, это самый лучший город на свете… Да помню я, помню, что у тебя только европейская виза, но наша консьержерия всё устроит, там работают маги-волшебники.

Назад в Москву сестра должна была улетать из Амстердама, но на сей счет у Лолы возникла идея. Очень большая. Волнующая.

Она пригласила Норку на две недели, но с нею было так классно, так тепло, что уже на второй день подумалось: а зачем нам расставаться?

Сразу же провела разведку — и оказалось, что вариант вполне реальный.

На одиннадцатой палубе после смерти старушки-датчанки освободилась квартира. Наследники выставили ее на продажу. Хотят два миллиона, но, если заплатить всю сумму сразу, без ипотечной заморочки, наверняка отдадут за полтора. Там, правда, всего 40 метров, спальня да маленький салончик, но у Норки в Москве тоже не Версаль.

Кузине о своем проекте Лола пока не говорила, нужно было выбрать правильный момент.

Прелесть корабельной жизни Норка уже оценила, пусть теперь начнет мысленно сравнивать здешний рай с той дырой, в которую она отсюда вернется. Лола предполагала, что на это понадобится еще денек-другой.

Как только Нора сама заговорит о том, как у них там тоскливо по сравнению с этой сказкой, тут и предложить ей королевский подарок. Ведь сестры же, никого ближе друг друга у обеих нет.

Представляла себе, как Норка обомлеет от подобной перспективы. Наверное, расплачется. Они обе расплачутся. Но, как сказано в романе «Война и мир», в сцене, где графиня Ростова выручает подругу юности, «слезы обеих были приятны». Это Лола сама с собой так иронизировала, но замечательная идея ее очень воодушевила.

Глядя, как солнце, сползая в Атлантический океан, окрашивает малиновым цветом Геркулесовы Столпы, Нора вдруг заговорила не про красивое, а про безобразное — про свой «Домвет номер один».

— Считается, что мы самый лучший из московских домветов, к нам очередь не только по муниципальной квоте, но и по платной. Но как же грустна и некрасива, даже безобразна российская старость. Знаешь, на что мне приходится тратить больше всего времени и нервов? На то, чтобы персонал не ощущал себя начальниками, хозяевами жизни нашего «контингента». Главное, мои старички и старушки сами провоцируют. Они всю жизнь вжимали голову в плечи, а тут попали в полную зависимость от сестер, парамедиков, администраторов. И начинают заискивать. Это очень развращает персонал. Мне постоянно приходится стыдить, корить, увещевать, объявлять выговоры. Уволить никого я не могу — работников на такую зарплату хрен найдешь, а волонтерство у нас из моды вышло… Но хуже всего, конечно, ситуация с медобслуживанием. У меня умирают, Лола. Часто. Те, кто мог бы еще пожить.

Нора лежала в удобном шезлонге, смотрела на один из лучших пейзажей планеты, но лицо у нее было несчастное.

— Потому что лекарства мы получаем по казенному регистру, а в нем дорогих импортных препаратов нет. Потому что собственный медицинский блок домвету не положен, только кабинет с дежурным терапевтом… А старость должна быть такой, как на твоей «Аркадии», плавучем острове счастья. Здесь старый человек живет у себя в квартире, со всех сторон окружен заботой и комфортом, к его услугам врачи любого профиля, внутри и снаружи невозможная красота. Рестораны на любой вкус, концерты, клубы, лекции, кружки. Путешествовать по возрасту уже трудно — так мир сам показывает тебе свои лучшие места, а ты смотришь на них с собственного балкона… А еще мне очень нравится, что на нижних палубах обычные каюты, обычная отпускная публика, там идет шумная, каникулярная жизнь. Можно спуститься в дискотеку, посмотреть, как у бассейнов шумят дети. А хочешь тишины — оставайся наверху, и никто тебя не потревожит… Я, конечно, понимаю, что и у вас мало кто может позволить себе такую роскошь, только миллионеры. Но когда-нибудь все старые люди будут плавать на счастливых кораблях-ритритах и любоваться закатом жизни…

Закат-то уже закончился, море погасло, воздух быстро темнел.

— А скоро на небо высыпят звезды, — вкрадчиво подхватила Лола. — Живя на суше я и не подозревала, сколько их и какие они яркие. Зато теперь стала большой специалисткой. Сижу допоздна с бокальчиком густого красного, от которого хорошо засыпаешь, смотрю вверх, здороваюсь со знакомыми. Привет, Венера. А вот и Кассиопея пожаловала. Салют, Марс… Помнишь, как мы в студии летали на Марс? Ты — вьетнамка Ан Чанг, я — американец Боб.

Она тихонько засмеялась, а Нора вдруг приподнялась на шезлонге.

— Послушай, сегодня ведь двадцать пятое!

— Да. И что?

— Как что! 25 мая 2032 года! Это же годовщина! Шестьдесят лет! Мы раньше собирались, помнишь? Последний раз во время СВО, в смысле украинской войны, по этому, как он назывался, по зуму. Помнишь, ты устроила тарарам, а потом разослала всем письмо, тогда у нас еще мейл нормально работал. Помнишь? Давайте не встречаться через десять лет, — написала ты. Кворум будет у покойников, а те, кто останется жив, своей рожей друг друга не порадуют.

— Помню, — кивнула Лола. — И в конце, чтобы порадовать Дружинина с Савчуком, приписала «Слава Украине!».

— Как же мы с тобой забыли про годовщину, — всё удивлялась Нора.

— Нам было о чем поговорить и без этой чепухи. Мы столько лет вживую не виделись.

Но про кворум — это интересно.

— А правда, — сказала Лола. — Сколько человек из нас осталось? Давай посчитаем. В семьдесят втором нас было… десять, да? Плюс папа. Папа умер в восьмидесятом. Клычова убили в 2002-м. Жанна умерла в двадцать втором, на операции…