Вовка был уже перегружен. Мысли терялись одна за другой, иногда исчезая совсем, Но ноги еще ступали крепко, и мужской инстинкт, без помощи разума, привел его еще крепкую поступь к кровати девчонки из параллельной группы, где он доказал, что он еще в приличной форме, после чего крепко заснул, обняв прелестное создание.

Утро начиналось везде по-разному.

Лариса поднималась по привычке рано. По женскому обыкновению, по старшинству, как опытная мамаша, она принималась за приготовление завтрака. Кипешила около плитки, убирая вчерашний погром, одновременно анализируя, что надо собрать, и приготовить к занятиям. После вчерашнего и даже чуть сегодняшнего она чувствовала себя отлично. В этом ей круто везло. Здоровье у нее было завидное, крепкое и душой и телом, чисто русской бабы. Хотя она была кокой-то прибалтийской помесью, на половину русской, на половину то ли латышка, то ли литовка. Именно эта половина где-то там под спудом ее возвышала над другими, окружающими ее людьми. Именно эта половина заставляла ее не оставаться простой рабочей, а часто подменять бригадира, где она могла сравнить, что лучше, что выгодней, и где тебя больше считают человеком. И не очень блеща знаниями и разумом, но именно тем упорством, она решила непременно выучиться и стать агрономом. А по ее энергичности ей это было обеспечено. Если даже не будет места, она его найдет благодаря своему напору, или кого ни будь, подвинет.

Ирка поднималась лениво, нехотя. Все ей казалось не так, хотелось с кем-то ругаться, кого-то в чем-то обвинять. Все вокруг в это время были мелкими, подлыми, одна она в это время была лучше всех, и всеми обижена. Но сон потихоньку уходил, уходило чувство обиды, уходила лень.

Все становилось намного проще, даже хорошо, потому, что на столе стояла кастрюля, из которой очень вкусно пахло, а в сковороде на плитке начинало шкварчать. Лариса суетилась. Ирка пришла в нормальное состояние. Мир стал прекрасней и в то же время тревожней, потому, что после утренней трапезы, надо было нырнуть в мир познаний, чего ей совсем не хотелось. Но, что поделать. Вообще если бы не родители, вряд ли бы ее здесь увидели. Она с удовольствием бросила бы колледж, в любой момент, но стариков было жалко. Они старались ради нее, хотя она их не очень жалела, но и сильно огорчать не хотела.

Наталка поднималась нормально, хотя тошнило, и было не по себе. Ее жизнерадостная натура принимала это как за положенное. Люди пьют, значит можно напиться, гуляют, значит погулять, спят мужчины с женщинами, значит, нет проблем, учатся, значит и это надо, положено, чтоб тошнило, значит нормально, болит голова, тоже, надо идти на лекцию и слушать, все в порядке.

Она все воспринимала просто, ясно, могла учудить, что хочешь, только по тому, что это уже с кем-то, было, значит все нормально.

Вовка открыл глаза. Санек тормошил его за плечи.

– Воха подъем! Полчаса осталось.

– Встаю.

Вовка нехотя поднимался. Он был уставший после вчерашней попойки. Как он пришел в комнату, помнил смутно. Немного тошнило, но его молодой, крепкий организм боролся легко. Вовка умылся, почистил зубы и вошел в комнату свежий как будто ни какой попойки и женщин не было. Он поправил на койке одеяло и сел за стол. Санек уже приготовил завтрак. Есть не хотелось, но до обеда еще далеко, и поэтому надо было что-то вкинуть. И стоило, только начать есть, аппетит появлялся мгновенно. Эта привычка крестьянина передается от родителей и дедов. Организм знает, что если он не получит нормальную порцию пищи, то он не выдержит нагрузки крестьянской работы, а работы у сельского мужика за глаза. Начиная с рассвета и заканчивая неизвестно когда, бывает далеко за полночь. И это не просто работа, а тяжелый, требующий сил, энергии и выносливости труд. Поэтому стоило Вовке на похмелье перебороть себя и вкинуть, что ни будь во внутрь, аппетит появлялся зверский.

Они, пережевывая, немного посудачили о вчерашнем вечере. Санек говорил о том, что вечерами надо заниматься, Вовка соглашался. Он действительно хотел заниматься, но точно не знал, получится или нет. Если бы он жил с одним этим Саньком, который много читал, и не просто художественной литературы, а совершенно разной. Увлекался историей, литературой, философией, религиями разных народов и еще черти чем. Рассказывал очень интересно, все у него сходилось в рядок, земледелие, ботаника, философия, история, религия, культура, все имело связь и огромное значение в жизни человека.

Вовке хотелось заниматься, но его окружали и другие, которые и понятия не имели о науках, но зато хорошо ориентировались в жизни, разбираясь в спиртном и бабах, и любили пьяные компании. Вовке это было ближе, и он шел путем наименьшего сопротивления.

Сей час, во время завтрака он полностью соглашался с Саньком.

Позавтракав, они покидали общагу, покидали этот физический мир бытия. Выходили на аллею парка и шли к центральному учебному корпусу. Все вокруг благоухало, не смотря на то, что шел последний месяц осени. Тепло, зелено, пьянящий запах. Это был мир прекрасного.

Переступив порог колледжа, все оставив позади, кроме того, что здесь должно быть.

Они окунались в этот мир познаний, мир науки, мир культуры и просвещения.

Здесь все как бы перевоплощались, все становилось совершенно другим. Колледж делал свое дело, он не терпел ни чего постороннего внутри своего организма. На лекциях все до единого писали конспекты, внимательно слушали и не чего лишнего. Не возможно было поверить, что там, в общаге они совершенно другие.

Вовка, как и все слушал, записывал, был внимательным.

Но занятия заканчивались. И только студенты переступали порог, они менялись, забывая все науки, всю культуру общения, ныряя опять в этот мир свободы от родителей, жен, мужей и детей.

Этот мир сессии.

Вовка тоже менялся.

В общаге Санек начинал готовить хавчик. Вовка смотрел на это, и ему становилось скучно. Перекусив, Санек доставал тетради, книги, и садился либо читать, либо писать.