Она поднялась на лифте на 15-й этаж.

Ключ в замке повернулся с привычным мягким щелчком. Никаких засовов, никаких скрипучих петель.

Она бросила рюкзак в прихожей прямо на пол.

Дома было тихо. И пыльно. За неделю отсутствия на зеркале осел тонкий серый слой.

— Я дома, — сказала она в пустоту.

Пустота не ответила.

Алена вздохнула. Ей хотелось упасть и спать неделю. Но телефон в кармане вибрировал, не переставая.

Работа.

Клиника. Пациенты. Отчеты.

Жизнь не ждет, пока ты отойдешь от спасения мира.

Она приняла душ, смывая с себя остатки болотной тины и запаха гари. Переоделась в чистый медицинский костюм. Выпила крепкий кофе (который показался ей божественным нектаром после болотной жижи).

И уехала.

Смена была тяжелой.

Алена вернулась домой только к полуночи.

Ноги гудели. Голова раскалывалась. Перед глазами всё еще стояли лица пациентов, капельницы, бесконечные истории болезней.

Но это была понятная усталость. Человеческая.

Она вошла в подъезд, кивнула сонному консьержу.

Лифт. 15-й этаж.

Она достала ключи, мечтая только об одном: упасть лицом в подушку.

Она открыла дверь.

И замерла на пороге.

Из глубины квартиры, из кухни, доносился запах.

Это был не запах пыли и затхлости закрытого помещения.

Пахло жареной картошкой. С луком. На сале.

Запах был таким густым, таким деревенским и уютным, что у Алены закружилась голова.

«Я забыла выключить плиту? — мелькнула паническая мысль. — Нет, я не готовила неделю... Воры? Кто будет жарить картошку при ограблении?»

Она осторожно, стараясь не шуметь, закрыла за собой дверь.

Сняла кроссовки.

Прошла по коридору, ступая в носках по ламинату.

Свет на кухне горел.

Алена подошла к дверному проему.

И услышала голос.

Тот самый. Скрипучий, ворчливый, родной до боли в сердце.

— ...Ну и техника пошла. Тьфу! — бубнил голос. — Ездит, жужжит, а углы круглые! Кто ж так пыль собирает? В углах самое зло и сидит!

Алена заглянула на кухню.

На плите скворчала сковородка.

А посреди кухни, сидя верхом на круглом роботе-пылесосе, который хаотично тыкался в ножки стульев, сидел Чур.

Он был в своей неизменной меховой жилетке (теперь чистой и расчесанной). В одной лапе он держал деревянную лопатку, которой грозил холодильнику.

— И ты тоже не гуди мне тут! — выговаривал он холодильнику. — «Ноу фрост», ишь ты! Морозит, а инея нет. Скукотища! Ни узоров на стекле, ни сосульки лизнуть.

Робот-пылесос врезался в миску кота (которого у Алены не было, но миска стояла «для гостей»).

— Куда прешь, шайтан-машина?! — возмутился Чур, пинаю робота пяткой. — К плите вези! Картошка подгорает!

Алена прислонилась к косяку.

По её щекам текли слезы, но она этого не замечала.

— Чур... — выдохнула она.

Домовой вздрогнул. Он резко повернул голову, чуть не свалившись со своего «коня».

Его желтые глаза округлились. Уши встали торчком.

— О! — сказал он. — Явилась. Хозяйка.

Он ловко спрыгнул с пылесоса, подбежал к плите и выключил конфорку.

— Где тебя черти носят до полуночи? — начал он ворчать, не глядя на неё, но голос его предательски дрожал. — Я тут, понимаешь, осваиваю пространство. Инвентаризацию провожу. Соли в доме нет! Веника нет! В углах — паутина энергетическая!

Он повернулся к ней, уперев лапки в бока.

— Как ты тут жила без меня, убогая? Тебя ж любой кикиморе из ЖЭКа обидеть раз плюнуть!

Алена молчала. Она смотрела на него, маленького, лохматого, пахнущего жареным луком и уютом.

— Ты же остался... — прошептала она. — Ты же сказал, что должен охранять могилы.

Чур шмыгнул носом. Отвел глаза.

— Ну сказал... Погорячился.

Он махнул лапой.

— Василий там справится. Мужик он крепкий, хозяйственный. А мертвым что? Им покой нужен. А тебе...

Он посмотрел на неё исподлобья.

— А тебе ужин нужен. И присмотр. Ты ж, городская, в трех соснах заблудишься, не то что в жизни.

Он постучал лопаткой по краю сковородки.

— Да и обещала ты. Ванну... с пеной. И вай-фай этот ваш. Я флешку привез. Будем библиотеку качать.